(на literature.html)

                          Галина Зырянова















                      Увы, увы, не говорить я не могу:
                      Во мне с рожденья слишком много Лета!
                      И, как телёнок на ромашковом лугу,
                      Я то за тот цветок хватаюсь, то за этот:
                      Над каждым лепестком небесный свет!
                      И пусть погода может измениться,
                      Но для телёнка большей радости и не было, и нет,
                      Чем глупостями С КЕМ-НИБУДЬ делиться…

    СОДЕРЖАНИЕ

Моё утро

Мокрое хмурое утро. И лицо у меня сейчас почти такое же. Хотя нет – оно хмурое, но сухое. В этом, наверное, секрет всех глубоко несчастных людей: небо проплачется и явит миру солнышко, а невыплаканные слёзы переходят в постоянную черноту лица. И ходит-бродит такая вот чёрная туча меж деревьев и цветов, да напускает на всё и вся тяжёлого туману…

Улыбаюсь: драматург из меня никакой. Впрочем, юморист тоже. А вот вруль местами даже очень ничего: утро-то на самом деле хорошее! Ну и что, что мокрое и хмурое? Зато МОЁ. Только моё. На плите сопит чайник: сегодня завтракаю рано и до безобразия неправильно – толстый-претолстый бутерброд с сыром вместо каши. Хотелось бы ещё превредную чашечку кофе, да опасаюсь за ровность мыслей: высокая нота в слоге – это хорошо, но непринуждённость лучше. Чтобы «пишу, как дышу».

Жую огромную краюху пышного белого хлеба и тихонько радуюсь новому дню, подарившему мне такое утро: целый час тишины наедине со своими мыслями и возможностью их записать! Нет, конечно, ценность их невелика: дождь за окном и чей-то сладкий сон за стенкой – что же в этом важного и интересного? Но когда в отчаянной домохозяйке просыпается мыслитель, ей обязательно намысленное нужно записывать. Чтобы мысли, как невыплаканные слёзы, не переросли в чёрную тучу лица и не наплодили таких же туч вокруг.

Ну вот. Бутерброд съеден, чай допит, слёзы – на бумаге. В соседней комнате кто-то встаёт с кровати. И я чувствую, как ускользает моё утро. Мне жаль его отпускать. Но ведь холодному дню радуешься за кружкой горячего чая, и одиночество любишь скорее за возможность встречи. Может быть не так уж и плохо, что моё утро станет началом чьего-то дня?

Пять белых грибов

Пятиклассник Ванечка, любитель деревенского быта и математики, решает творческую задачу: дано – тема «Осень в лесу», надо – написать небольшое сочинение. Поудобнее пристроившись за письменным столом, он уверенно и не спеша выстраивает цепь событий:«Однажды утром мы с братом пошли по грибы. Когда мы вошли в лес, там было почти тихо. Только слышно было, как стучит дятел. Сделав несколько шагов вглубь леса, я увидел под сосной белый гриб. Тут пришёл мой брат. И он нашёл целых пять белых грибов…»

Это всё, что успел написать мальчик, прежде чем в комнате появилась мама. Самая любящая на свете мама! Но, к сожалению ,учительница. Она быстро пробежала глазами по написанному, смущённо улыбнулась … и вынесла вердикт: переписать! Сочинение же не о грибах, а об осени в лесу! Жалко Ванечку: он был сбит с толку, отчего не мог больше придумать ни строчки, и дальнейшее написание сочинения прошло под мамину диктовку. Но ещё больше жалко его сочинение, безжалостно погребённое в мусорной корзине. Я бы оставила его так как есть, не внося никаких дополнений и изменений. Разве что многоточие заменила бы точкой, или даже восклицательным знаком. Пятикласснику же поставила бы крепкую девятку. За что, спросите вы? За нетрадиционный подход к раскрытию темы и за особый воспитательный момент, заключённый в последних предложениях.

Ванечка часто гостит в деревне у бабушки с дедушкой и не понаслышке знает : самая важная примета осени в лесу – грибы. Пожалуйста, тема раскрыта. Кто станет оспаривать правду жизни? Она, кстати, ещё и в том, что во время грибной охоты всё остальное, правильное и достоверное с точки зрения языковой методики, -- разноцветные деревья, прохладный воздух, копошащийся в сухой листве ёжик и т.д., -- отходит на задний план. Особенно если речь о белых грибах. Ведь каждый поднятый белый гриб, тем более для ребёнка, - это не просто вкусный суп или заготовка-деликатес в перспективе. Это убедительное свидетельство: ты – настоящий грибник, и с тобою должны считаться. Ради этого можно пожертвовать ротозейством.
И вот что ещё примечательно. Автор данной миниатюры мог сделать себя единственным Героем собственного рассказа – счастливым обладателем 6-ти белых грибов! Но, нет. У него есть брат, младший брат. Не взять его в свою историю? Что же это за осень такая, в которой не с кем поделиться самым важным приобретением —белыми грибами? Заметьте, по-братски поделиться: себе – один, а брату – пять…

Более-менее связно излагать мысли могут все. Но как научиться вот так вот видеть в ближнем своём не соперника, не препятствие, а Брата? Как полюбить его настолько, чтобы решиться впустить в свой закрытый мир, а впустив, быть готовым заявить во всеуслышание, что кто-то лучше тебя в целых 5 раз?

Образ на миллион

У Неё мягкая улыбка и лучистые глаза. Она аккуратно укладывает светлые кудряшки и носит скромное украшение -- тонкую нитку белого жемчуга. Её платье всегда – на званом ужине или в собственной спальне – в меру открыто, незамысловато-лёгкого покроя и расцветки. И, конечно же, шляпка. Ненавязчивая шляпка с маленькими полями, которая не соперничает с юной прелестью хозяйки, не скрывает эту прелесть под вуалью, а лишь слегка оттеняет и смягчает естественные черты лица.

Да, Она красива. Только не яркой красотой, бьющей по глазам и отнимающей у собеседника дар речи, а иной -- хрупкой и светлой, какую нужно созерцать, затаив дыхание. И эта красота во всём – в словах, в движениях, в поступках.

Её не бывает слишком много в жизни других людей. Она не отвечает на незаданные вопросы и сама не интересуется, кто с кем и почему. Видя в большом обществе трагедии маленьких людей, никого не осуждает. В огромной гостиной Она в стороне от безумного веселья – где-то там, у выхода на террасу, ближе к вечерним уличным фонарям, но отнюдь не презирает происходящего. У Неё добрые шутки и доброе отношение к людям. Даже обманувшись в ком-то, Она находит мужество доверять другим.

Понятно, в Ней много хорошего и достойного подражания. Но особенное, есть ли у Неё что-нибудь особенное? Есть. И с этого, пожалуй, стоило бы начать. СОСТОЯНИЕ ЖИВОГО ПРИСУТСТВИЯ. Когда Она пьёт чай, полностью погружается в его вкус и аромат, любуясь закатом у озера, словно распадается на звуки и цвета. И если Она разговаривает с тобой, можешь быть спокоен – тебя видят и слышат, твои невзгоды и радости разделяют. Каждая минута рядом с Ней – это ещё одно мгновение оживания и заживления. Стоит ли удивляться, что старая больная родственница завещала свой сокровенный миллион фунтов именно Ей – Кэти, неправдоподобно настоящей и живой?..

Кэти, Кэти! В последнюю нашу встречу Она собиралась путешествовать по свету. Я не решилась составить Ей компанию. Но почему-то мне кажется, что в один погожий день (летний, вероятно) в толпе рваных джинсов и бейсболок я увижу знакомую шляпку и складку лёгкого платья. Мы обменяемся лучистыми взглядами, сядем в одно купе, и весь путь до Лондона будем болтать, как лучшие подруги. Она расскажет о своих открытиях и впечатлениях, я – о своих…И тут окажется, что всё это время мы были так близко друг от друга – на расстоянии вытянутой руки! А пока осень. Я учусь пить чай, любоваться закатом и разговаривать…

Маленькое зеленое кресло

Я редко бываю в больших магазинах. Поэтому, наверное, у дверей гипермаркета или торгового центра всегда испытываю лёгкое предпраздничное волнение. Да, кто-то отправляется сюда, чтобы купить молока, а кто-то – за атмосферою праздника. И если молоко может быть несвежее, то праздник не обманывает никогда. В любую пору года, в любой день недели, в любое удобное для вас время здесь, на сотнях квадратных метров , живёт и здравствует праздник: нарядные люди, шары и гирлянды, аромат свежей выпечки… Кажется, мгновенье – и появиться Санта с подарками!

А не появиться -- тоже не беда. Вон сколько на полках красивостей и интересностей! Можно часами бродить между рядами, глазеть и вертеть в руках всякую всячину. Не подарок ли, отыскать среди этого разнообразия что-то истинно СВОЁ?

Я вот однажды в отделе мебели наткнулась на чудное кресло-качалку. У меня никогда не было кресла-качалки, и я мечтала хотя бы раз увидеть его «вживую». И вуаля! В тихом укромном уголке, куда редко заглядывают покупатели из-за царящей вокруг тесноты, стояло ОНО – моё замечтательное кресло. Зелёное и одинокое, как Крокодил Гена, плюшевое и наивно-доброе, как Чебурашка, забавное и загадочное, как Шапокляк. На фоне громоздких шкафов, кроватей и столов оно казалось таким крохотным! Но на самом деле запросто вмещало взрослого человека. Откуда мне это известно? Установила тогда же и там же опытным путём…

Нет, меня, конечно, учили правилам поведения в общественных местах, да и с далёкого детства помниться: «Не твоё – не трожь!» Но маленькое зелёное кресло...Глядя на мои широко открытые глаза и беспомощно скользящие по тканевой обивке руки, оно не просило, а требовало: «Сядь ты уже!» И я послушно села. Сразу на самый краешек, потом – поглубже. А когда откинулась на спинку, вспомнила сказку про Машеньку , которая, забравшись на Мишуткин стульчик, рассмеялась – «так было хорошо». Я качнулась, закрыла глаза и попыталась осознать происходящее: вот я с глупой улыбкой на лице сижу посреди большого магазина; вокруг люди и камеры, а я раскачиваюсь на кресле, которое даже не собираюсь покупать…Но перед глазами уже расстилался зелёный ковёр травы. На него сыпались лепестки яблоневого цвета. Всё вокруг дышало майским теплом и светом. И только ветерок время от времени разгонял густое облако сладкого цветочного запаха…Я открыла глаза: прошло всего пару минут, а у кресла уже собралась толпа.
-- Девушка, вам плохо? -- надо мною склонилась продавщица, обдавая тёплым сладким запахом духов.

Ба-бах! Машенька раскачала кресло, оно упало и рассыпалось. И вот уже пищит Мишутка: «Кто сидел на моём стульчике и сломал его???» Беги, Машенька, беги! Твоё спасение—окно… Это в сказке так: есть опасность – есть окно. А в жизни пришлось долго неуклюже извиняться, пробираться к выходу сквозь плотную недоумевающую толпу: зачем среди бела дня распластываться и глаза закатывать, когда тебе хорошо?..

В тот день я вернулась домой без покупок. Но праздник получился. Он шлёпал за мной по лужам до самого дома, помогая нести бесценный подарок – жизнь, в которую вошла сказка. А маленькое зелёное кресло осталось в магазине, в мебельном павильоне «Три медведя». Целое и невредимое. После «скандала» оно наверняка нашло своего покупателя.

Букет для Бяши

Бяша сидела на зелёной скамеечке и смотрела на падающий листок. Ещё минуту назад он был крохотным жёлтым пятнышком на верхушке клёна, а теперь, словно золотая звёздочка, подхваченная ветром, медленно кружился в осеннем воздухе. С каждым кругом он опускался ниже и ниже. Но стоящему на земле всё равно приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть этот удивительный танец. «Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…» -- шёпотом насчитывала Бяша, будто желая помочь одинокому танцору в вальсе. Восхищённый взгляд голубых глаз и растерянные «па» жёлтого листка скользили по воздушному паркету, пока не потерялись в разноцветном море опавшей листвы…

Она была уверена, что запомнила, куда упал её кленовый листок. Она точно знала, что бежала в нужном направлении, не теряя из виду ведомый ей одной ориентир. Но нет: повсюду лежали красные, оранжевые, коричневые, даже зелёные листья —и ни одного жёлтого крохи! «Потеря потерь…» -- выдохнул бы Кузя из знаменитого «Универа» и отправился бы колотить боксёрскую грушу. А что Бяша? Она осталась там же. Молча, с поникшей головой топталась по шуршащей листве и безнадёжно пыталась понять: как же так вышло?

-- Привет!—рядом появился Борька, сияющий, как натёртый до блеска стакан. По всему было видно: он приготовил сюрприз. Это мог заметить любой, даже тот, кто никогда раньше Борьку не видел. Но только не грустная Бяша. Она лишь слегка приподняла голову:
-- Здравствуй, Борька.
По тону, с каким это было сказано, Борька заподозрил, что что-то не так. Однако не отступил:
-- А что ты здесь делаешь?
--Ищу кленовый листок…
-- Серьёзно?..
Бяша не ответила, а Борька понял: «что-то не так» -- мягко сказано. Тут самое настоящее ЧП! Шутка ли искать кленовый листок, когда у тебя под ногами их сотни? «Своих на войне не бросают,»-- вспомнилось почему-то Борьке. Он поднял с земли самый большой лист, ярко-оранжевый, мило усыпанный красными веснушками, и протянул его Бяше:
-- Такой пойдёт?
И тут же удостоверился —такой не пойдёт. Совсем не пойдёт: Бяша превратилась в маленькую серую тучку, которая грозилась вот-вот разразиться дождём.
-- Да как же ты не понимаешь… -- из голубых глаз упали первые капли. И дальше на Борьку вперемешку со слезами посыпались сбивчивые объяснения, из которых следовало, что пропавший кленовый листок – не просто какой-то там листок, а самое чудесное создание на свете. Он умеет летать, танцевать, разве что не может говорить. И вообще это не листок, а маленькая осенняя звёздочка, единственная в своём роде, и заменить её ничем нельзя...

Борьке нечем было утешить Бяшу: он не умел снимать звёзды с неба, и не мог обещать такого широкого жеста кому-либо, даже если на кону стояло счастье самого лучшего друга. Возразить тоже было нечего, потому что именно Бяшино умение превращать листья в звёзды и делало их дружбу такой славной – живой, позволяющей видеть мир целиком. Скверно было и то, что сюрприз, которым Борька рассчитывал порадовать Бяшу , в свете происходящего мог только подлить масла в огонь . Разве можно теперь подарить ей букет из кленовых листьев?

Букеты Бяша любила. Неважно были ли они огромными, такими, что трудно удержать, или тощими, похожими на поиздержавшуюся метёлочку. Некоторые, особенно дорогие сердцу, она засушивала и украшала ими дом. Тщательно подбирая листья для букета, старательно их увязывая самодельными бусами из рябины, Борька в глубине души надеялся, что его букет тоже станет неотъемлемой частью Бяшиного интерьера. Он даже умудрился незаметно припрятать свой сюрприз в ворохе листьев у зелёной скамеечки. Так всё это зря?..

Бяша от неожиданности перестала всхлипывать, когда Борька рванул с места, крикнув на ходу «Закрой глаза!». Она зажмурилась, но не успела ещё задаться вопросом, что всё это значит, как Борька вернулся. А дальше случилось непредсказуемое.

Открыв глаза, Бяша просияла: взамен потерянной звёздочки она получила огромное лимонно-жёлтое солнце! Солнце, которое запросто можно повесить под потолком. Солнце, которое никогда не потеряется и не зайдёт. Солнце созданное лучшим другом.

Пятая ружа

Ружы мне дараць нячаста. І таму кожнае іх з’яўленне ў маім жыцці – маленькае свята. Незалежна ад колькасці – 1,3 ці 30 – гэтыя кветкі здольныя чароўным чынам пераўвасабляць будні.

Вось як сёння. Звычайны панядзелак, звычайная каша на сняданак. А заходзіш на кухню -- і сэрца, і твар расплываюцца ва ўсмешцы : р-р-ружы на стале! Самавіта- бардовыя і пяшчотна ружовыя, у белай вазе, на якой намаляваны… ружы.

Кветак –4 (адну падарыла суседка, узгадаўшы пра мой дзень народзінаў, яшчэ тры – хрышчоная маці, з той жа нагоды), а ваза адна. Такая крыху няёмкая арыфметыка.Бо ўсе ведаюць: цотная колькасць кветак толькі нябожчыкам…

Мяняю ваду, падрэзваю сцяблінкі,насалоджваюся водарам рамантыкі, а ў галаве так тоненька- назойліва – чатыры, чатыры, чатыры… Урэшце не вытрымліваю: “Божа, ну хай бы іх было 5!” І тут здараецца тое, што многія назвалі б выпадковым збегам абставін і што я асабіста ўспрымаю як яскравы прыклад Боскай шчодрасці і ўсевідучасці. На парозе маёй кватэры з’яўляецца вучань … з ружай у руках! Ці было такое за ўсю маю педагагічную практыку? Наколькі я помню – не. А тут вось атрымайце, калі ласка, дзякуй, што вучылі і цярпелі… Стаўлю ружу да астатніх . Яна вылучаецца колерам -і бардовая, і ружовая адначасова. Яна прыкметна вышэйшая, але я не спяшаюся падразаць: хай высіцца сабе, хай будзе напамінкам пра маленькі Боскі цуд, пра тое, што любое слова,звернутае да Бога,заўжды пачута.
                                                  2012 г.

Саломінка

У далёкай дрымотнай вёсачцы жыла-была Бабулька. Гаспадарку мела яна невялікую – руды палінялы кот ды цыбаты прысохлы вазон. Работы, як бачна, было нямнога, а часу – аж занадта. І каб хоць чым сябе заняць, мусіла Бабулька снаваць думкі. А думкі тыя розныя бывалі – і смешныя, і ўсцешныя, і такія, што ні сабе не вымавіць ні на людзі вынесці. Ды найчасцей яны чамусь прыносілі сум і жаль, а часам – нават страх ( баялася Бабулька моцна занядужаць і памерці). Так вось надумаецца сама сабе і плача—ціхенька, амаль бязгучна, каб ніхто не пачуў. Хаця, як разабрацца, хто яе ў лясным гушчары пачуе? Хто асудзіць ці ўсцешыць? Хіба толькі мілы Дзядок, калі з чарговай вайны ненадоўга вернецца.

І вось аднойчы, абводзячы заплаканымі вачыма сваё несамавітае жытло, заўважыла Бабулька на падлозе ў куце бліскучую залацістую саломінку. Падняла яе, пакруціла, як раптам у галаве пранеслася: “Пасадзі яе! Глядзіш – і снапок вырасце!” Хто сее ў людскіх галовах такое блазноцце, Бабулька наўрад ці ведала, але ўжо спраўна ўяўляла ,як пускае саломінка карэньчыкі, упіваецца імі ў зямлю, пераўтвараючыся паступова ў спелы каласок…

Нядоўга гэтым разам думала Бабулька: ўзяла – і пасадзіла саломінку. І стала яе паліваць ды гадаваць… Невядома, ці дачакалася яна цуда, але сумаваць і плакаць напэўна ж стала менш.
                                                  Июль 2013 г.

Савишна. Здравствуйте!

-- Ну и? Что ходим, дверь не запираем?
Борька и Бяша только что вернулись с прогулки. Они опешили: на крыльце Борькиного дома сидела сова -- неизвестно откуда взявшаяся и задающая странные вопросы.
-- А зачем её запирать?— придя в себя, отозвался Борька.
-- Как? – возмутилась сова. – Вас же могут запросто обокрасть!
-- Для хороших людей ничего не жалко. А плохие здесь не ходят.
-- Почём же вам знать? -- не унималась сова. -- Да вот взять хотя бы меня -- я могла бы уже сто раз вынести всё ценное из вашей избушки!
-- Но не вынесли же, -- улыбнулся Борька.
--Конечно, нет, -- с гордостью поправляя интеллигентные очки согласилась сова, -- потому что я не так воспитана. Однако…
-- Вот и я говорю: плохие люди здесь не ходят!— перебил сову Борька. – Правда, Бяша?
Бяша кивнула. Неожиданная гостья ей не очень нравилась: столько суматохи из-за такого пустяка! Но она верила, что Борька сумеет всё уладить, и помогала ему, как могла.
-- Молодёжь! – сетовала вслух сова. – Ты им слово, а они тебе десять!.. Чаем то хоть угостите?
-- Боюсь, что нет! – сказал Борька, подмигнув Бяше.
Глаза в интеллигентных очках едва не вылезли из оправы:
--Да разве ж можно так дерзить? Да кто же вас таких воспитал?? Чему же вас учили???
-- Нас, уважаемая сова, учили чаи с не знакомыми не распивать. А мы же с вами до сих пор не знакомы, верно?
-- Вы, молодой человек, абсолютно несносны – так довели и без того несчастную даму. А я ведь из лучших побуждений, так сказать, от всего сердца,-- стала остывать сова.— Хотя вы, конечно, правы: мы ещё незнакомы. Более того, мы, кажется, даже не поздоровались.
Сова окончательно успокоилась и впервые улыбнулась, отчего и глаза, и стёкла в очках просветлели и заблестели.
-- Савишна! – представилась она.— Здравствуйте!
--Здравствуйте, Савишна! Очень приятно! Я Борька -- хозяин этой избушки.
-- Бяша. Здравствуйте! – поскромничала Бяша.
Буря миновала, и все с лёгким сердцем отправились в дом пить чай с необычайно ароматным и сладким вареньем из одуванчиков. Воодушевлённая радушным приёмом и размером банки с вареньем сова долго и живописно делилась с Борькой и Бяшей различными фактами своей биографии. Хотя самое важное и интересное для них уместилось бы в нескольких строчках: «На краю деревни, почти у самого леса, поселился новый житель. Он тоже любит одуванчиковое варенье и является во всех отношения замечательной совой. Савишна, здравствуйте! И добро пожаловать!»
                                                  Октябрь 2014 г.

Кляновы рынг

Каторы дзень раскашуе залатая восень. Асабліва шчыруюць бярозы : штодня усыпаюць дол залатовачкамі. З імі любіць бавіцца вецер – кружыць-люляе над зямлёю, рассыпае па траве, а адтуль задзімае на заасфальтаваны пляц. Ветру забава, а людзям клопат: узброіўшыся працоўным інвентаром, яны бясконца збіраюць і выносяць апалае лісце – наводзяць прыгажосць.

Вось і на школьным двары ні следу ад ліставею: газоны і сцежкі акуратна падгрэбены і вымецены. Хіба што безнадзейна застраглы лісток на клумбе парушыць бездакорную чысціню. Прылеглая да ўваходу тэрыторыя – твар школы, і ён, як твар дырэктара, мусіць быць заўжды паголены. Я гэта разумею. Але ўпарта мераю крокамі сцежку: можа там, па другі бок будынка, дзе вокны выходзяць на стадыён і зялёную стужку лесу за ім, можа там захавалася сапраўдная восень?

І гэта той рэдкі выпадак, калі ўпартасць дае плён. Тое, што Пуаро неяк назваў благою звычкай дрэў ( паўсюль раскідваць лісце), паўстала перад вачыма ва ўсёй сваёй першабытнай красе, хай сабе і ў адзінкавым экземпляры. Пранізліва-жоўты клён аж сляпіў вочы. І наколькі зыркі ён быў, настолькі ж і шчодры: на траве наўкола месцілася так многа лісця, што здавалася, быццам сюды знасілі і высыпалі ўсё “золата”, упаляванае на прыўваходных сцежках і газонах. Асобныя лісты заблыталіся ў густым шчэцці астрыжанага кустоўя і віселі на ім, нібы разарваныя карункі, злёгку прыкрываючы аголеную шэрасць галінак. Фарбаваныя драўляныя лавачкі па абодва бакі дрэва таксама стаялі прыцярушаныя. На гэтым маленькім востраве ўсё дыхала такою лагодай і спакоем, такім трапяткім хараством, што нават не ўяўлялася, як можна сюды ступіць…

Празвінеў званок. На вуліцу выпырхнула чародка дзяцей. Хлопчыкі моўчкі падаліся на стадыён, дзе “акупіравалі” турнікеты і ўкапаныя ў зямлю спартыўныя колы. А дзяўчынкі, весела шчабечучы, ўладкаваліся акурат на лавачках пад клёнам. Відаць было, што яны тут не ўпершыню: залатое хараство пад нагамі і над галавой кранала іх менш, чым тое, што абмяркоўвалася. Аднак праз хвіліну-другую гоман сцішыўся і ўжо пад шчэбет птушак і шапаценне лістоты дзявочыя галовы разглядвалі агніста-жоўтую крону, чаравічкі спрабавалі зашыцца ў груду лісця, а рукі самі па сабе вязалі букецікі. Мір маленькага вострава нарэшце адгукнуўся ў дзецях ... Як раптам нехта з дзяўчатак падкінуў уверх поўныя прыгаршчы лістоў. Астатнія ўраз ажывіліся і далучыліся да негалоснай гульні. Кволымі далонькамі, нібы вады з крыніцы, беражліва набіралі яны палымянага лісця і хуценька, але гэтак жа беражліва, пралівалі адна на адну.

Для чаго людзі пырскаюцца вадою, стоячы ў рацэ ці возеры? Навошта асыпаюць адзін аднога снегам,угрузнуўшы ў сумётах? Што робіць іх пры гэтым такімі шчаслівымі? Не ведаю. Але дакладна ведаю, што падчас дадзенай дзявочай гульні ўсе яе удзельніцы былі адным цэлым. І часткам гэтага цэлага не было патрэбы змагацца за месца пад сонцам. Яны проста былі, як лісце, як клён, як само цэлае. Колькі радасна-ўзрушанага, жывога і непадробнага месцілася ў іх рухах і воклічах! Як хацелася стаць адной з іх!..

Хлопчыкі са свайго надзелу назіралі, як “дурэюць дзеўкі” і паблажліва ўсміхаліся. На гэтым можна было б паставіць кропку. Можна, ды немагчыма.

На вуліцы з’явіўся настаўнік:
-- Мужыкі, чаго пасталі? Давайце і вы да іх ! Давайце,давайце!Дзяўчаты супраць хлопцаў! Хто каго? Настаўнік харошы, аўтарытэтны, любячы – сваіх дваіх гадуе. І хлопцы рынуліся ў наступ. На хаду ўздымаючы лісце, цвёрдым мужчынскім похапам ляпілі лісцевыя камякі і шпурлялі імі ў дзяўчынак, не асабліва разбіраючы ў каго і куды…

Чаму людзі гуляюць у снежкі, імкнучыся зляпіць наймацнейшы калабок і ўдарыць ім штосілы? Што робіць іх пры гэтым такімі шчаслівымі? Не ведаю. Але ведаю дакладна, што калі гульня пераходзіць на платформу “хто каго”, то гэта ўжо не гульня, а спаборніцтва. А любое спаборніцтва не абыходзіцца без слёз і крыві. І вось ужо першыя слёзы: меншую дзяўчынку абсыпалі пяском. І вось ужо старшакласніца наліваецца чырванню ад абурэння і пагражае з малога зрабіць біфштэкс… Сітуацыю ратуе званок на ўрок. Ён як белы ручнік, выкінуты на рынг. Ці не позна, аднак? Мы часта кажам, што дзеці складаныя, што яны ўсемагчымымі спосабамі ўскладняюць нам жыццё.А можа справа ў нас? Ва ўпартым няўменні ці нежаданні “выключыць” настаўніка , калі закончыўся ўрок? У панічным страху хоць сколечкі пабыць не кімсьці, а проста пабыць?..
                                                  Кастрычнік 2014 г.

Мешок картошки

В самый разгар воскресного завтрака в дверь позвонили – нетерпеливо и требовательно. Чтобы дожевать кашу и впустить нежданного гостя, понадобилось меньше минуты. Однако на площадке уже никого не было. Остался лишь мешок у порога.

Ага, что тут у нас? Картошечка! Чудненько: картошечку мы любим, и она нам ой, как нужна! Спасибочки, спасибочки! Только вот… КОМУ? Если бы не этот вопрос, говорить было бы не о чем: кто-то кому-то что-то даёт, кто-то кого-то благодарит – в мире добрых людей такое случается сплошь и рядом. Однако ж у нас всё иначе: поблагодарить есть за что, а сказать спасибо некому… И мы с мужем начали усердно рыться в подсобках памяти и воображения, пытаясь вытащить на свет неизвестного благодетеля.

В круг подозреваемых сразу же вошли ближайшие родственники, причём ближайшие не только по крови, но по географическим координатам… Моя мама! Мы живём на одной улице, она «держит» огород и любит, в зависимости от сезона, подкинуть нам что-нибудь типа ведёрка огурцов, плетёнки лука или авоськи кабачков. (Без предупреждения, конечно. Мол, и так понятно, что мама). Всё сходится. Кроме одного: последние дни ей точно не до нас и не до сюрпризов — болеет папа, и все её мысли и дела с ним.

С близкими друзьями было сложнее: почти все они живут в других районах. И всё же мы сделали попытку и в этом направлении. Сузили круг тех, кто имеет и хотел бы поделиться, до нескольких человек, которые ещё и могли бы свою «гуманитарку» доставить непосредственно до двери, т.е. у кого была машина и сильные руки. Единогласно вынесли на рассмотрение кандидатуру Мавруши – счастливого отца троих детей, обязанных, в числе остальных учеников, согласно учебному нововведению, предоставить на днях несколько килограмм картошки в школьную столовую. Мавруша деревенский -- у него в деревне и мама, и тёща. Подвозил, наверное, детей с «грузом», да и нам мешочек радости подкинул ( багажник в его машине хоть и маленький, но вместительный – это мы знаем точно). Здорово! Всё сходится!.. А нет. Не всё: сегодня воскресенье – что забыли дети в школе?

Остались хорошие знакомые, далёкие родственники и соседи. Последних можно было сразу исключить: в многоквартирных домах люди, как правило, мало интересуются жизнью друг друга. Нет, интересуются, конечно. Однако не до такой степени, чтобы делать столь весомые подарки. Ну, разве что вечно ворчащая бабушка, у которой есть замечательное свойство – бескорыстно раздавать излишки выращенного своими руками на заднем дворе – будь то яйца от кур-несушек или капуста с грядки. Только вот будучи натурой прямой и конкретной, она вряд ли бы стала заниматься анонимной благотворительностью… А может быть крёстная? Это как раз в её духе. Но приняв во внимание расстояние в десятки километров, пришлось отложить и эту версию. Исчерпав все возможности мозгового штурма, мы вынуждены были признать себя абсолютными недорослями в сфере частного сыска.

Ответ на свой вопрос мы так и не нашли. Правда, благодаря процессу поиска, открыли весьма интересную вещь: как много среди окружающих нас людей потенциально добродетельных -- чутких и отзывчивых, верных и надёжных! И это только наше окружение. А если каждый посмотрит вокруг себя? Утешенные этим, мы занялись обычными делами.

К вечеру ответ на наше КОМУ? нашёлся сам. Позвонила… Нет, таких, как она, не называют подружками, тем более просто знакомыми -- эти определения неточны и грубы. Как можно назвать человечка, незаметно идущего по тропинке твоей жизни год за годом, день за днём? Человечка, которого невозможно спрятать на антресоли – он и оттуда прольётся светом, пусть и едва заметным. Светом тихой грусти о всём возвышенном и человечном, что так бездумно попирается ногами в суете, или кристальной радости от вскользь подмеченного луча чьей-то душевной красоты, в особенности, детской наивности. Ей бы, крохотной и хрупкой, в салон любителей искусства --утонуть в мягком кресле с изящной кофейной чашечкой в руках, слушая и рассуждая о человеческом гении … А она вот: за тридевять земель таскает на плечах мешки с картошкой.
                                                  Октябрь 2014 г.

Боль и человек

К человеку пришла Боль:
-- Привет! Сегодня ты мой!
--Да ну?— удивился, но не испугался человек.
--Ну да, -- несколько растерялась от такой наглости Боль, -- я тебя в карты выиграла.
--Врёшь. Мой хозяин в карты не играет. Да и какое мне дело до твоего выигрыша?
--Не боишься, значит, меня?
-- Не боюсь.
Вдруг весь мир сжался до размера шара, переполненного слепящими огненными бабочками, и человек понял, что находится внутри – нельзя даже вздохнуть, не проглотив бабочку.
--А теперь? – ослабив объятия, позлорадствовала Боль.
Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох…
-- И теперь не боюсь. Зря ты всё это затеяла,--- заговорил, наконец, человек.— Давай-ка, я тебе кое-что покажу.
В бледные худые ладони с полки соскользнула книга.
-- Смотри, -- пошелестев страницами, человек указал на сухонького белобородого старичка в чёрной вязаной шапочке. – Узнаёшь?
Боль втянула голову в плечи.
-- То-то же. Сколько вы были вместе? Двадцать лет? Тридцать? – продолжал человек.--- А видишь ли ты своё отражение в нём? Не видишь. Ты погоди от света загораживаться, я тебе ещё что-то покажу.

Снова зашелестели страницы, и на колени человеку упала фотография.
-- А помнишь ли ты, какою была она? – человек поднёс к Боли портрет женщины с худым восковым лицом и пожелтевшими глазами. Боль отвела взгляд.
-- То-то же. С ней ты помучилась тоже не мало. Лет пятнадцать, верно? И что ж, видишь ли ты своё отражение в этом зеркале? Увы. Не видишь. Ты погоди ёрзать – осталось самое важное.
Человек порылся в шуфлядке и достал небольшую расписанную дощечку с потускневшими и местами осыпавшимися красками.
--Знаешь, Кто это? – спросил человек, приложив дощечку обратной стороной к груди.
Боль, казалось, стала глухой, слепой и немой.
--Знаешь, Что это? – спросил человек, указывая на терновый венец и капли кровавого пота. Боль молчала.
- То-то же. Мы оба знаем, что Он мой хозяин и первый друг. Те двое тоже мои друзья. И все они своею большою жизнью говорят об одном: ты бессильна! А я им верю, потому что они никогда меня не обманывали. Никогда.

Боль съёжилась и всё так же молча засеменила к порогу. И только у самой двери повернулась и прошептала:
-- Может, хотя бы ради приличия останусь?
-- Нет. Не сегодня, не здесь. Иди с миром.
И Боль закрыла дверь с обратной стороны.
                                                  Ноябрь 2014 г.

Точно такого ищу

Люди вокруг разные: в горошек, в цветочек, в линеечку. А я ищу точно такого, как я – в самую что ни на есть клеточку, в зелёной такой кепочке.

На тех, кто в горошек, мне грустно смотреть: тяжело, если кто-то болеет. Возле тех, кто в цветочек, не усидеть: в меру люблю сладость. И от тех, кто в линеечку, рябь в глазах: слишком уж чёрного-белого. И я всё ищу и ищу, такого, как я – в клеточку.

Ну и зачем сдался мне тот желанный, в зелёненькой кепочке? Не для того ли, чтоб веселей было вместе нам:

Пить настоящий чай, не из пакетиков; с грядки есть витамины, а не из баночки; и на прогулки ходить, и дышать свежим воздухом; вовремя улегаться спать, без снотворного;

Мойки до блеска тереть, зеркала и окнышки; стол содержать в чистоте и цветочки на клумбочке; печь пироги и блины, вышивать рушники и скатерки; по воскресениям в церковь ходить и поститься по средам и пятницам;

Может китов спасать, горлохвостиков, бабочек; обществу помогать -- и себе, и своим сотоварищам; книжки, может, писать, рисовать своё фэнтези.… Да горище доброго наворотили бы вместе мы!

Только стойте-ка, что ж получается? Наш плохишизм тоже ведь удвояется?
А оно нам надо???
И уже впопыхах я ищу своего, в клеточку. Кто носит так же, как я, зелёную кепочку.
Ох, найду его! Ох, обниму! Ох, скажу ему: «Как же я рада!»
И как он обрадуется, вы представьте! А я бац! – и ему: «Мне в другую сторону!» А он как бы и не обидится: «А мне всё равно!»

И пойдём мы дальше -- каждый своею дрогою. Я счастливая, а он злой, но счастливый в будущем. Потому что сегодня, боюсь, не понять ему:

Люди вокруг разные – в горошек, в цветочек, в линеечку. Но не стоит искать точно такого, в кепочке. Потому что, друзья, каждая клеточка вмещает горошек, цветочек, линеечку. Запомните, и передайте каждый своему: в самом себе можно запросто утонуть!
                                                  Ноябрь 2014 г.

Как Бяша Борьку рисовала

Бяша заболела.
Вместо любимой ленточки в горошек она повязала яркий вязаный шарф и улеглась в постель – выздоравливать. Полежала не мало – целых 5 минут, потом соскочила и стала бродить по комнате.

Сперва покрутилась у большого, во весь рост, зеркала в резной деревянной оправе, примеряя тёплые шапочки к шарфу: скоро холода – нужно готовиться! Шапочки определённо ей шли. И эта, с кутасиками, и эта, с длинными хитросплетёнными косичками. Но особенно вот эта -- с бо-о-льшим помпоном. Бяша повертелась в ней и так, и эдак, пока не признала, состроив самой себе глазки:
-- Милашка!
Несколько неохотно сняла она свою шапочку и поместила на самое видное место вешалки, чтобы надеть при первом удобном случае.

Когда этот случай представится? Бяша грустно вздохнула и достала из дубового комода жестяную баночку с розовыми леденцами. Один запихнула за щёку, а остальные вернула на место. Леденцы пахли травами – ромашкой, мелиссой, клевером, и напоминали о давно ушедшем лете.

Бяша подошла к окну. «Осень тоже потихоньку уходит», -- думала она, глядя на клён, который ещё недавно весело стучался в окно золотыми ветками. Она вдруг вспомнила, как потеряла однажды драгоценный кленовый листок, а Борька подарил ей взамен чудный букет – настоящее кленовое солнце. Бяша посмотрела на стенку у изголовья кровати, где висел Борькин букет. И снова грустно вздохнула: если бы Борька был здесь, выздоравливать было бы гораздо проще и веселее! Последняя капелька леденца исчезла с языка, оставив лёгкое послевкусие летнего луга. И вместе с этим в светлую Бяшину голову пришла замечательная по всем параметрам идея:
-- Нарисую-ка я тебя, Борька!
Бяша залезла под кровать и вытащила оттуда корзинку для пикника, где в холодное время года хранила всякие дорогие сердцу мелочи. Среди них оказался большой альбом и коробка цветных мелков – ещё один подарок от Борьки. Бяша подула на него, как будто на старый-престарый том в книжном хранилище, и бережно положила на кровать. Есть! Что ещё? Она снова открыла дубовый комод и сняла с полки коробочку с леденцами – вещь, в её представлении очень нужную и даже необходимую для вдохновения, которая также отправилась на кровать. И, наконец, управившись со своим нехитрым хозяйством, сама закараскалась на лоскутное одеяло. Улёгшись на живот и подмяв под себя маленькую подушечку (ну чтобы совсем хорошо было), Бяша открыла альбом.

С чего начать? Это был правильный вопрос. Потому что перед глазами Бяши предстал во всей своей пугающей белизне чистый лист, а она ни о технике портрета, ни о процессе рисования в целом не знала ровным счётом ничего. Даже попытка вспомнить лицо своего лучшего друга не увенчалась успехом. Бяша жмурилась, вертела головой, сопела. «Давай же, Бяша, давай! У тебя всё получится, ты сможешь!» -- как будто хотела сказать она своими отчаянными телодвижениями. Но открывая в очередной раз глаза, обнаруживала, что ничегошеньки не изменилось – белый лист и непонимание, что и как рисовать.

Всё пропало! Раздосадованная Бяша перевернулась на спину и, теребя уголок подушки, стала изучать деревянные балки на потолке и пытаться разложить ситуацию по полочкам. « Так. Что мы знаем о Борьке? Какой он? Добрый, весёлый, отважный. Славный. Хорошо, а как это передать на бумаге?»
-- Может он на что–нибудь похож? – вдруг осенило Бяшу, и она произнесла свою гипотезу вслух.
Да, Борька обязательно должен быть похож на что-то! Может быть, на облако с кармашками, в котором заблудилось солнце? Не оттого ли он такой бело-рыжий? Глупости – не бывает облаков с кармашками. Тогда может на осенний клён с белыми гусями на ветках? Вот ещё! Где это видано, чтоб гуси на клёнах сидели? А может на ломоть хлеба, так-сяк намазанный маслом?.. Эх, Борька, Борька, на что же ты в самом деле похож?

И тут вот, ну совсем неожиданно, в голове у Бяши пронеслось: «Глаза!» Глаза? Их Бяша вспомнила без труда. И даже сама удивилась, как просто у неё это получилось. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть наконец-то прилетевшую картинку, Бяша схватила альбом и наспех набросала посреди белого листа… два рыжих жёлудя. Немножко подумав, она обвела их контуром и получила ещё один жёлудь, большой. Чем не Борькина голова? Разве что шевелюры не хватает... Она ещё немножко посопела над альбомом -- и голова Борьки украсилась шапкой-шевелюрой, двумя желудями-ушами и маленькими точками на месте носа, который явно был похож на что-то другое.

Бяша решила перевести дух и подкрепиться розовым леденцом. Она с нескрываемым удовольствием рассматривала свой рисунок, и чем дальше, тем больше понимала, что всё-таки что-то важное упустила. Взяла мелок и начертала на шляпке жёлудя-головы хвостик, как у беретки. Нет, не то. Повертев рисунок в руках некоторое время, она решилась дорисовать ещё один жёлудь – огромный, а чтобы он не отвалился от жёлудя-головы, прилепила к нему опору – ножки-палочки. Стоять на таких хрупких ножках нарисованному Борьке было, наверное, не совсем удобно, но Бяша очень спешила раскрасить его (чтобы как живой!) и не стала ничего исправлять.
--Та-а-к! (В рот отправился ещё один леденец). Лицо мы сделаем посветлее, -- комментировала Бяша, -- чёлочку поярче. Не волнуйся, Борька сейчас мы тебя зарыжим, как положено! Так-так-так. А вот тут светлое пятнышко оставим. И тут, и ещё здесь… Ну вот!!!
Бяша держала в руках портрет, нарисованный ею самой. Да никаких леденцов не хватит, чтобы передать сладость такой победы!!! Она то подносила рисунок к лицу, то отводила его подальше – чтобы всё рассмотреть, чтоб насладиться каждым штришком. Особенно интересными показались ей светлые пятнышки на рыжих Борькиных боках. Она сосредоточила на них всё своё внимание. «Если Борька -- жёлудь, то почему он такой пятнистый? Пятнистых желудей не бывает… – Бяшино воображение, незаметно для неё самой стало бороться со сном. – «Наверное, он долго рос в тени дубовых листьев и так неравномерно загорел…» Совершенно измождённая болезнью и титаническим трудом Бяша уснула, оставив нарисованного Борьку наслаждаться ароматом летнего луга с открытой жестяной коробочки.

Она безмятежно проспала остаток дня и всю ночь, а проснувшись утром, почувствовала, что совершенно здорова. За окном накрапывал дождик, и ветки клёна устало качались от ветра. Но Бяша надела вязаную шапочку с большим помпоном и решительно выскочила за дверь, держа в руках альбом. Она знала: сегодня точно не простудиться. Сегодня у неё есть дело поважнее: рассказать лучшему другу, как Бяша Борьку рисовала!
                                                  Ноябрь 2014 г.

Мыльный пузырь

Сонюшка сидела на корзине для белья и, опершись локотками о раковину, пускала мыльные пузыри. Нет, не так, как это делается обычно -- из бутылочки при помощи специальной палочки или из специального пистолета. Она пускала собственноручно сделанные пузыри, что придавало им особой прелести, а саму Сонюшку роднило со сказочными феями из книжек.

Книжек у Сонюшки было много. Маленькие и большие, тонкие и толстые, с мягкими и твёрдыми обложками, они красочно, большими буквами рассказывали обо всём на свете. Дяденьки и тётеньки со сложными незапоминающимися фамилиями наперебой писали о том, что есть вокруг, о том, чего никогда не было, но о чём всё равно нужно писать и читать, о том, что будет, когда Сонюшка вырастет и станет важной дамой. Знать обо всём на свете в четыре года вовсе не обязательно. Но что поделать, если кому-то в этом возрасте очень нравиться читать?

О том, как пускать пузыри без специальных приспособлений, Сонюшка тоже прочла в книжке. Следуя инструкции, она хорошенько намылила ладошки, сложила большой и указательный палец буквой «О» и стала на эту букву тихонечко дуть, словно на тарелку с горячей кашей. Чудо произошло не сразу: мыльная плёночка оказалась слишком тонкой и лопнула на полпути к пузырю. Следующая попытка оказалась более удачной: от руки оторвался небольшой, размером с орех, пузырёк, который тут же лопнул, наткнувшись на железный нос умывальника. Но Сонюшка не сдавалась: в книжке чёрным по белому было написано, что пузырь должен обязательно получиться – настоящий, большой. Она снова и снова смывала пену, терла ладошками розовый кусочек мыла, наполняя запертую ванну запахом клубники, и терпеливо дула на букву «О», образуя её то на правой, то на левой руке.

« Бессмысленное занятие, пустая трата драгоценного времени», -- пожмёт плечами читатель. Но Сонюшка вряд ли с ним согласилась бы. У неё ,в отличие от мамы и папы, словом от всех взрослых, времени было очень много, и тратить его позволялось на всё, что душе угодно… А хотя бы и на распузыривание! И смысла в её занятии умещалось значительно больше, чем бросалось в глаза. Всё это время она думала. Зеркало потело от почти непрерывного потока тёплой воды. Голубая плитка покрывалась белыми хлопьями. А Сонюшка всё выдувала и выдувала свой мыльный пузырь и думала.

Думала она, под влиянием книжек, обо всём понемножку. Но особенно занимало её приключившееся сегодня огорчение. Да, представьте себе, Сонюшка очень огорчилась, когда родители купили ей в магазине игрушек розовую свинку. Не то чтобы свинка ей не понравилась или вызвала какие-нибудь нехорошие ассоциации, как это бывает у взрослых. Нет. Сонюшка была согласна – свинка очень симпатичная и забавно хрюкает. Но ведь ей, Сонюшке, так хотелось получить в подарок Клоуна! Того самого Клоуна, которого она целых полчаса держала в руках, то поправляя бархатный сюртучок, надетый поверх шёлковой блузки с большим воротником, то поглаживая нарочито красные щёки и нос, то прижимая его к себе и представляя, как дома они усядутся в мягком кресле и будут вместе смотреть мультфильмы, а потом по маминому зову отправятся на кухню пить чай с тортиком.

Надо отметить, что клоунов, роль которых в цирке и в Макдональдсе исполняли разукрашенные дяденьки в нелепых одёжках, Сонюшка не любила. Они казались врунами и кривляками, без конца хвастались тем, что умеют проделывать разные трюки и фокусы, и всё время пытались кого-то рассмешить (зачем, спрашивается?). А этот, игрушечный, Клоун был совсем не таким. Он смущённо улыбался, как бы извиняясь за свой яркий «макияж» и за то, что ему в этой жизни приходиться играть клоуна, хотя он, может, хотел бы лечить людей или изучать звёзды. У него не было возможности выкинуть что-нибудь этакое, но были очень добрые глаза, говорящие главное: он настоящий, ему можно верить. Это же украшение любой детской комнаты!

Однако же родители решили подарить Сонюшке свинку. В розовой, как и подобает девочкам, шубке и с чёрными глазами-пуговками, в которых нельзя было увидеть ничего, кроме своего собственного изображения, искажённого в придачу. И теперь её придётся тащить за стол и угощать тортиком, раз уж она стала полноправным членом семьи и прописалась в Сонюшкиной комнате. Сонюшка улыбнулась, представив, как мама руководит процессом угощения свинки, тщательно оберегая от шоколадных пятен розовую шубку, а папа наблюдает за происходящим, с таким выражением лица, будто только что вернулся с удачной охоты и принёс домой целого дикого кабана.

Спустя мгновение улыбка Сонюшки стала ещё ярче и шире: незаметно для себя она надула огромный мыльный пузырь. Он никак не мог оторваться от руки и беспомощно болтался в воздухе, сверкая перламутровыми боками. Довольная и почти счастливая (а как же Клоун?) Сонюшка дунула на пузырь с такой силой, словно хотела согнать тучу с неба, и он лопнул. Со спокойной душой она смыла остатки клубничной пены с рук, поплескала водой на лицо, чтобы видно было: сидела в ванной не просто так, а по делу (как всегда делала мама после ссоры с папой), а затем, отперев дверь, вышла в коридор.

Из гостиной всё так же доносился звук телевизора – папа смотрел бокс. На кухне звякали чашки и ложки – мама накрывала на стол. Сонюшка поняла, что её акцию протеста с запиранием в ванной, к счастью, или к сожалению, никто не заметил. Она тихонько прошла в детскую, сняла с полки розовую свинку и, уткнувшись мокрым носиком в пушистую, пахнущую новизной, шубку зашептала: -- Привет хрюшка! Давай знакомиться! Меня зовут Сонюшка. Я люблю игрушечных клоунов и … плюшевых свинок. А ещё я немножко Фея: умею надувать и лопать мыльные пузыри…
                                                  Ноябрь 2014 г.

Восень у Кубе

Кожную раніцу яна прачыналася на 20 хвілін раней за будзільнік. На 20 хвілін раней садзілася на аўтобус і дабіралася да патрэбнага прыпынка. Але на працу прыходзіла акурат са званком, неадменна сутыкаючыся ля ўваходу з кіраўніцтвам. Чырванела, вінавацілася, а пасля стрымгалоў неслася ў свой кабінет, на хаду расшпільваючы гузікі паліто. Спешна адмыкала дзверы, кідала паліто на вешачок і гопалася на скураное крэсла. Адной рукою папраўляла валасы, другою націскала “пуск” у сістэмніку і толькі тады адкідвалася на спінку, заплюшчвала на хвіліну вочы, робячы гучны выдых. Усё, паспела.

Куды знікалі штодзённыя 20 хвілін часавага лішку, яна нізашто б нікому не сказала. Яна лічыла за лепшае падавацца непунктуальнай і неарганізаванай асобай, толькі б ніхто не адкрыў і не адабраў яе таямніцу. Таямніцу, якую ад самага пачатку ведаў толькі гэты маленькі пакойчык у канцы калідора – колішнія гаспадарчая каморачка без вокан, з металёва-шэрымі сценамі і сліпуча-белай столлю. Неад’емная ад жыцця адгароджаная прастора, адзіна надзейная і вартая даверу праз сваю абсалютную нецікавасць і мізэрнасць у вачах астатняга жывога свету.

І кабінет спачувальна маўчаў: маўчалі чырванагрудыя снегіры з перакіднога настольнага календара, роблена-абыякава ласуючыся заснежанымі ягадамі рабіны; маўчаў драбналісты папаратнічак у глазураваным гліняным гаршку, што сціпла туліўся да сцяны на адной з паліц, застаўленых чорнымі папкамі; маўчаў у куточку інфармацыйны стэнд ( каму і навошта патрэбна тая інфармацыя?), хораша аздоблены маляваным кляновым лісцем і самаробнымі фігуркамі з жалудоў. Але, нягледзячы на ўсеагульнае стараннае маўчанне, таямніца аднойчы вырвалася за дзверы, і ўсе даведаліся: кожны дзень роўна 20 хвілін рудое канапатае дзяўчо любуецца восеньскімі “нацюрмортамі” на мастацкай плошчы горада.

-- Вау! Вы чулі апошнюю навіну? Наш архіварыус -- у найвышэйшай ступені эстэтка , кроку зрабіць не можа, каб не замілавацца: о які таленавіты нікому не вядомы мастак! О, якая цудоўная ў яго мазня! – кпілі расфарбаваныя вусны, раз-пораз прыкрываючыся пальцамі ў гламурным манікюры, каб смех не выходзіў за рамкі дазволенага.
--Так, так! – паддаквалі ім шыкоўныя шаўковыя хусцінкі, мудрагеліста закручаныя вакол шыек.
– І галоўнае хапае нахабства распавядаць пра гэта кожнаму стрэчнаму! Нібыта ў нас няма чым болей заняцца, як толькі слухаць усялякую лухту!
--Я вось думаю так дзяўчаты, -- пазвоньвалі залатыя колцы ў вушах і на пальцах, -- гэта цяпер такім навамодным чынам кар’ера наперад прасоўваецца. Выбрыкнуў нешта такое – і бац! --ты ўжо дэрэктар фірмы. Адсталі мы ад жыцця…
І ўжо ніякі гламур на пазногцях і вуснах не ў стане стрымаць смех, які неўпрыкмет пераходзіць у рогат.

Звычайная рэч: людзі ў вялікай замкнёнай прасторы жылі праўдаю, якую самі ж стварылі. Яны не маглі смакаваць сапраўдны факт, таму што той быў нягеглы, загадзя нясмачны, як высушаны скрылік паточанага чарвяком яблыка. А людзям хацелася піраваць, яны прагнулі вытанчанага яблычнага пірага, прыпраўленага карыцаю і яшчэ чым-небудзь заморскім, што надае страве асаблівага смаку. Факт палягаў у тым, што супрацоўніцу фірмы бачылі на гарадскім пляцы, дзе па даўняй добрай завядзёнцы ладзіліся ўсялякія мастацкія імпрэзы: выставы, перформансы, тэатральныя выступы. Усё новае, створанае студэнтамі творчых аддзяленняў у вучэльнях, каледжах і ўніверсітэтах, усё нестандартнае з рэпертуару вядомых калектываў цягам году сцякалася сюды. Імёны асобаў, якія прымалі ўдзел у такіх мерапрыемствах былі, як правіла, невядомымі шырокаму колу. Але ж і шырокае кола не надта імкнулася з імі парадніцца. У адваротным выпадку, хто б звярнуў увагу на худзенькую дзяўчыну з непаслухмянымі рудымі валасамі? Яна б проста прыходзіла сюды з шэрагам іншых, каб захапляцца, радавацца, натхняцца ўбачаным. Яе б голасу, калі б яна і насамрэч што-небудзь гаварыла, ніхто б не пачуў. Не пачуў бы і не прывязаў да чыйгосьці невядомага імені. У той дзень, калі яе ўбачылі, (хто? прыбіральшчыца?), на плошчы яна была адна. Нікому нічога не казала, нікога ні з кім не абмяркоўвала. А цяпер вось як давесці гэта згаладнелым калегам? “Ніяк -- хай гавораць! Мо хоць да новенькіх меней будуць прыдзірацца”, ---- крыху павагаўшыся, вырашыла для сябе ахвяра офісных плётак . Так, сусвет не разваліўся ад таго, што на адну таямніцу стала менш, і наступнай раніцай рудая дзяўчынка зноў рушыла на ўлюбёны пляц. Як і ў мінулы, паза- і пазапаза- мінулы дзень яна апынулася там у найлепшы час : узыходзіла сонца, уладарна ціснучы цемрадзь да зямлі, паступова выбельваючы і падрумяньваючы неба. І калі першыя яго прамяні вырваліся з аблокаў , трапіўшы у вузкі перашыек між высознымі дамамі, перад вачыма паўстала незабыўная карціна : вялізны, спрэс шкляны Куб у цэнтры плошчы наліўся выразнымі , яскравымі да дзёрзкасці фарбамі і ажыў. Яна не бачыла, як і кім узводзіўся Куб ( хадзілі чуткі, што гэта быў сумесны справаздачны праект будучых архітэктараў, мастакоў і дызайнераў), не адзначыла, калі тое сталася. І таму, калі ён аднойчы паўстаў на яе шляху вось такі, як сёння, – заліты познім восеньскім сонцам да немагчымай празрыстасці,--проста ўспрыняла яго як таямніцу, як сцверджанне з неаб’емнай вобласці хараства, што не патрабуе росшукаў і пытанняў. Паланёная відовішчам, яна зноў і зноў прыходзіла на пляц, каб далучыцца да дзейства, што адбывалася на абнесенай шкляною агароджаю прасторы. Але што ж, урэшце, там адбывалася?

У куточку куба на драўляным крэсле сядзела вялікая, у рост чалавека, лялька.Яна мела ненатуральна белы твар, і, насуперак логіцы, вельмі жывыя зялёныя вочы. Агністыя валасы, сабраныя у касу аж свяціліся на фоне цёмна-сіняга камбінезона, накшталт такога, што апранаюць мастакі ў майстэрнях. Шырачэзны, няўклюдны, ён хаваў усё акрамя твару з дробнымі , далікатнымі рысамі і белых, у тон твару, далоняў. Насупраць лялькі стаяў мальберт з эскізам, а побач – столік з палітрай і размаітымі фарбамі. Там жа каляровымі лапікамі ляжалі белыя калісьці анучкі, для выцірання рук і пэндзлікаў. Гэта была імправізаваная майстэрня з імправізаваным мастаком унутры, поўная сцішанасці і нейкай музейнай нерухомасці асноўную частку дня. Але дзяўчына з офіса ведала: раніцай, калі ўсе на злом галавы імчаць на свае працоўныя месцы, тут адбываецца нешта неверагоднае – лялька ажывае і пачынае маляваць на шкляных сценах-агароджах.

За некалькі хвілін шкляная вітрына папаўняецца невялічкім малюнкам на восеньскую тэму. Дождж і дзяўчына з парасонам, ліставей ды голыя дрэвы ў старым парку – сёння на гэтым прзрыстым палотнішчы можна было знайсці ўсё, што заўгодна. Але ўбачыць новыя фрагменты мог толькі той, хто прыпыняўся тут учора, каму пашчасціла быць сведкам мінулага казачнага перастварэння. Такі шанец быў у соцень жыхароў, якія штодзень міналі плошчу. Але толькі адзін з іх карыстаўся непаўторнай магчымасцю – рудое канапатае дзяўчо, што выходзіла з дому на дваццаць хвілін раней. Яна адна бачыла, як адчыняліся шкляныя дзверы, як загараліся, нібыта светлячкі, блакітныя ліхтарыкі пад шкляною столлю, як нехта, апрануты ў шырокі цёмна-сіні плашч з капішонам беражліва здымаў ляльку з пастамента, заціскаў яе далоньку у сваёй і пачынаў упэўнена, але няспешна вадзіць пэндзлікам па шкле. І рабіў гэта так пераканаўча, што глядач цалкам верыў: лялька малюе! Такім засяроджана-натхнёным здаваўся яе твар у промнях ранішняга сонца, такімі іскрыстымі былі вочы, так лёгка і нязмушана лунала між фарбамі і мальбертам рука…

Як толькі малюнак быў скончаны, лялька займала сваё месца на пастаменце, пэндзлік вяртаўся на столік, сіні плашч знікаў за дзвярыма. І ў гэты момант дзяўчыну з офіса заўжды працінала глыбокім жалем і смуткам. Па далёкім вясковым дзяцінстве, якое тут, у горадзе, усё болей заціраецца бясконцымі кросамі на працу і назад; па вялікай рудой ляльцы, што завалялася дзесьці ў апілках на гарышчы драўлянай бацькоўскай хаты; па тым часе, калі восень была побач не 20 хвілін, а цалюткі светавы дзень…

Апавяшчальнік на мабільніку нагадваў пра тое, што ліміт вычарпаны і час бегчы на працу. Яна зрывалася з месца і, таропка грукочучы абцасікамі, злівалася з натоўпам, які нёс яе да самых уваходных дзвярэй, дзе яна неадменна сутыкалася з начальствам і гэдак далей. Яна яшчэ ні разу не задавалася пытаннем, што стане рабіць, калі куб разбяруць, а ляльку звязуць на склад рэквізітаў. Верагодна, з гэтага дня пачнецца новае, зусім іншае жыццё. Якім яно будзе, залежыць не толькі ад яе. Але прачнуцца дзеля гэтага на 20 хвілін раней ёй дакладна пад сілу…
                                                  Лістапад 2014 г.

Казка на сон

Ой, люлі-люлі… Спі , малючок мой, салодзенька спі, а я табе штось набаю. Пра першы снег, ды пра Бяляначку, ды пра Мядзведзіка і яго крылы. Ой, люлі-люлі…

Падае, падае першы снег – на траву, на сцежкі, на нашу з табою хатку. Сыпле-сее дробненька, нібы хто стол пасыпае мукою, каб цеста вымесіць на варэнікі. Варэнікі смачныя – з тварагом ды з чарніцамі. А дзе тварагу возьмем? У Рагулі. А дзе чарніц назбіраем? У лесе. І там цяпер сняжок сыпле , белы-белы . Ой, люлі-люлі…

Ой, кружляюць над чорным лесам белыя пёркі халодныя, нібы падушачку хто ўзбівае. А мо й не падушачку, а цэленькую пярыну? Хто, хто пасцельку ўзбівае? Хто, хто спаць мосціцца? Няўжо елачка зялёная? Няўжо варона старая? Не, не елачка ,не хваіначка, не варона з сарокаю – то маленькі Мядзведзік спаць укладаецца. Пачасаў за вушкам і хавае пятачку пад белай коўдраю. Ступачкі рудзенькія, прасціна бяленькая. Ой, люлі-люлі…

Белым-беленькім радном сняжок сцелецца паміж дрэвамі. Абляпіў галінкі шэрыя і прыгнуў долу кволыя. Але што гэта трымціць між стваламі дрэў аснежаных? Што на ветрыку хусцінкаю віецца белаю?Ой, люлі-люлі…

Спі суцішненька, малючок мой, спі салодзенька. Хай Мядзведзіку лепш не спіцца, хай з боку на бок куляецца. А кульнуўшыся, хай чуйненька прыслухоўваецца: ці не плача хтось за акенцам, не просіць помачы? Чуе, чуе рудзенькі похліпы! Бяжыць-валюхаецца па сняжку, па сцежачцы -- чапляецца за галінкі, на пні спатыкаецца. Ой, люлі-люлі…

Хто, хто плача ў чорным лесе? Хто, хто заблытаўся ў павуцінцы снежнай? Бяжыць, бяжыць Мядзведзік ратаваць пакутніка – не зайчыка, не глухога цецера. Бяжыць, бяжыць таўсмаценькі , каб чыесь слёзкі выцерці. Хто, хто ў чорным лесе плача? Хто, хто ў павуковых лапах? Ой, люлі-люлі…

Ой, ды ж плача ў павуцінцы Бяляначка-каралеўна: як ляцела на белай вутачцы, зачапілася коскамі за галінку! Плач, плач, Бяляначка, павука-крывацмока бойся! Плач, плач голасна, каб знайшоў цябе Мядзведзік. Ён павука -- адною лапкаю! Ён павуцінку – шматочкамі! Ляці, ляці, Бяляначка! Ляці далей, вольная!Ой люлі-люлі…

Ці то снежны лес золатам наліваецца? Ці то ўсміхаецца Бяляначка-каралеўна? “Прасі, Мядзведзік, усяго, што душа жадае. Здзейсню, таўсмаценькі, тваю запаветную мару.” Ой, не чашы,Мядзведзік, за вушкам! Ой, не шкрабі рудую пятачку! Кланяйся каралеўне -- адкрывай сэрца: “Хачу, Бяляначка, на хвілінку ў неба – каб не мядзведзікам, а птушкаю над аблокамі. А болей нічога, Бяляначка, мне не трэба.” Ой, люлі-люлі…

Ляціць, ляціць птушка белая. Блішчыць, блішчыць карона зорная. Глядзі, глядзі, Мядзведзік, на свой лес з-пад аблокаў. Шукай, шукай гняздзечка для птушкі белай.Ой, люлі-люлі…

Ой, кружляюць над лесам белыя пёркі халодныя: не з падушачкі, не з пярынкі – з птушыных крылаў. Ой, спяшаецца ў свой бярлог герой наш – Мядзведзік. Дзякуй, табе, Бяляначка! За казачку. Люлі-люлі.За белы сон. Люлі-люлі. За першы снег. Хай падае ён яшчэ і яшчэ – на траву, на сцежкі, на нашу хатку. Хай салодзенька спіць малючок, пакуль я тут баю. Ой люлі-люлі…
                                                  Лістапад 2014 г.

Доброе дело

Борька и Бяша спешили: у них было важное дело. Вообще-то, неважными делами они никогда и не занимались. Но сегодняшнее дело превосходило по значимости все предыдущие: это было дело не для себя, а для других -- Доброе дело. А тот, кто хоть раз был подмастерьем в мастерской добрых дел, подтвердит, что медлить на такой должности не полагается.

Добродушное сентябрьское солнце словно вызвалось им помогать: рассыпая лучи по мокрой траве и стирая капли ночного дождя с листьев, оно вдохновляло птиц и разную крылатую мелочь на песни. Тёплый воздух гудел и звенел на разные лады, и расслышать среди этого шума топот Борькиных и Бяшиных ног было невозможно. По крайней мере, им, жаждущим сделать настоящее доброе дело – никем не замеченное, так казалось.

Но правда была такова: в домике на самом конце улицы, где выкатанная дорога прямиком убегала в лес, кто-то тоже проснулся, и у него также были дела. Что ж, разве только у молодых могут быть дела, требующие неотложного внимания? Нет, умудрённые опытом совы, тоже умеют встречать раннее утро.

Сова Савишна служила тому примером. Хорошо выспавшаяся и отдохнувшая, она уже давно вышла на крыльцо своего дома, полюбоваться окрестными видами и определить для себя фронт работы во дворе. Неторопливо потягивая чай из красивой фарфоровой чашки, наслаждаясь царящей вокруг тишиной и покоем, сова неторопливо выбирала место для будущего огорода и цветочных клумб. Да, в этом году придётся обходиться запасами, прихваченными с собой во время переезда. Но следующей осенью, она обязательно соберёт хороший урожай с собственного огорода, и вместо засушенных веток у неё в вазе будут стоять живые цветы – до самой зимы! Савишна мечтательно потянулась, прикрыв глаза от нахлынувшего блаженства. «Как же здесь хорошо! У жизни естественный ритм, никто никуда не спешит! -- уже не в первый раз отметила для себя сова… И тут же в её идиллию ворвался оглушительный топот чьих-то ног. Открыв глаза, Савишна увидела Борьку и Бяшу, которые со скоростью пули неслись по дорожке мимо её дома.

-- Эй, молодёжь! А здороваться кто будет?! – окликнула их Савишна. И ей даже померещилось, что они притормозили. Хотя нет, не померещилось -- в калитку просунулась голова Борьки, а в следующее мгновенье из-за Борькиного плеча показалась Бяша.
-- Здравствуйте, Савишна! – раздалось слаженное приветствие.
Савишна расплылась в довольной, улыбке: надо же, эти ребята умеют не только слушать , но и слышать!
--Куда это вы такие нарядные да в такую рань? – она с любопытством рассматривала серую кепочку на рыжей Борькиной шевелюре и белый Бяшин платочек в голубой горошек, повязанный на манер матрёшки.
-- В лес за грибами! – отрапортовал Борька.
-- У нас и корзиночка есть, -- Бяша изящным движением продемонстрировала корзинку для пикника – незаменимую в хозяйстве плетёную вещь: в холодное время года в ней можно хранить всякие мелочи под кроватью, а теперь вот, в сезон, собирать сюда грибы.
Савишна враз посерьёзнела и даже как будто заволновалась.
--Что ж одни-то? Справитесь? Заблудиться не боитесь? – посыпались на Борьку и Бяшу тревожные вопросы.
Борька поспешил её успокоить:
-- Да не переживайте вы так! Справимся мы, конечно. Делов-то – зайти в лес и набрать грибов в корзинку! Их там после дождика наверняка целое море высыпало!
-- Это нам Панфутич рассказывал, -- уточнила Бяша.—Он сам должен был пойти, но, к несчастью, застудил спину и теперь ни наклониться, ни разогнуться не может. А грибы же его пропадут, пока он поправиться! Вот мы и решили сходить в лес сами.
-- Панфутич нам даже грибную карту нарисовал! – с этими словами Борька вынул из-под козырька кепочки кусочек исцарапанной берёзовой коры. – Так что точно не пропадём!

Савишна села и дрожащей рукой поставила чашку на деревянную ступеньку: дети, идущие в лес без взрослых, неизвестный Панфутич, страдающий от радикулита, нелепая берестяная карта – всё свидетельствовало о преждевременной кончине идиллической жизни и призывало к полной боевой готовности. Даже в бодрых, рассудительных ответах на свои вопросы она чувствовала какой-то подвох.
-- Грибники! Вы грибы-то в глаза хоть видели? – сова сделала последнюю попытку предотвратить очень даже возможную, на её взгляд, катастрофу.
Бяша и Борька убедительно замахали головами: грибы они видели. На печке у Панфутича – сухие и сморщенные. Бяша вообще полагала, что такую невзрачность есть невозможно. Но у ежа Панфутича была другая точка зрения – противоположная. Он искренне верил, будто не существует более вкусного блюда, чем квас или икра из сушеных грибов. Только раз уж Борька и Бяша сподвиглись на доброе дело, судить о чужих пристрастиях им не выпадало. Судить умеют все. А ты вот пойди да принеси ежу грибов – не абы-каких, а таких, чтобы квас из них получился если не лучше, то хотя бы точь в точь!

Солнце поднималось всё выше, и Борька с Бяшей , наспех попрощавшись с совой, снова понеслись по дорожке, которая в скором времени завела их в лес.
Замедлив шаг и стараясь держаться поближе друг к другу, Борька и Бяша шли по узкой лесной тропинке. И чем дальше шли, тем сильнее чувствовали осеннюю прохладу: по обе стороны росли ёлки -- разные по возрасту и величине, но с одинаково густыми ветками, -- и солнце, поневоле вплетавшееся в эту зелёную сеть, едва пробивалось на сырую землю под ногами. Чуточку уютней было на полянках между соснами и там, где росли деревья разных видов. Но грибникам всё равно было зябко: Борька клацал зубами молча, а Бяша без стеснения сетовала, что они не взяли с собой ничего, могущего послужить плащиком.
--А может это нас от страха знобит? – вдруг выпалил Борька.
Бяша ткнула его в бок.
--Не говори глупости! Грибов нам что ли здесь бояться? –смелым шёпотом прокомментировала она Борькину выходку.
Борька покосился на неё и ничего не ответил. Они молча прошли ещё несколько метров, после чего Бяша решительно поставила корзиночку для пикника на землю.
-- Может уже пришли? – прошептала она, испытующе поглядев на Борьку.
-- Может и пришли … --неуверенно и так же тихо протянул Борька, оглядываясь по сторонам.
-- У тебя же карта!!! – зашушукала Бяша.
--Точно!
Борька снял серую кепочку и порылся за козырьком…
-- Бяша!!!
--Ну чего ты шипишь?
– Карты нет!!!
Бяшу поразил не столько этот страшный факт, сколько Борькины большие глаза.
-- Ну нет, так нет, -- сказала она спокойно вслух. – Будем так искать!
-- Как так? – Борька ещё не пришёл в себя, но шептать тоже перестал.
-- Ну, как-как, ты же у Панфутича грибы видел? И я видела – маленькие, сморщенные, не то коричневые, не то чёрные. Вот иди и смотри под ноги да по сторонам, чтоб не пропустить.
С этими словами Бяша подняла корзинку и двинулась вперёд. Борька пошёл следом. Шли они, по мнению Бяши, достаточно, чтобы уже найти хотя бы сколько-нибудь грибов. Но, как назло, ничего путного по дороге им не попалось. Пару раз они останавливались, чтобы полюбоваться неизвестными грибами с красивыми разноцветными шляпками – красными, оранжевыми, фиолетовыми, и даже серенькими, как Борькина кепочка. Иногда попадались на глаза какие-то жёлтые крохи необычной формы, растущие целыми семьями. Странное дело --вся эта красота словно сама выскакивала из-под ног им навстречу, а панфутичских грибов, как ни старались их углядеть друзья, нигде не было.

Первым сдался Борька.
-- Муфф! – промычал он, устало разлёгшись на большом старом пне и стянув серую кепочку на глаза. Его не утомляли длинные дороги и сложные задачи, но отсутствие результата всегда отнимало силы, причём совершенно внезапно. Сейчас он не отказался бы от кружечки парного молочка! Да только где его взять в этой лесной глуши, если и обыкновенных грибов здесь днём с огнём не сыскать? Невесёлые Борькины размышления прервала сопящая Бяша, притащившая невесть откуда и как живописный гриб: на чистой белой ножке с ажурным «воротничком» красовалось ярко-красная, внушительных размеров шляпа в белый горошек . Они выглядели почти родственниками – гриб и Бяша в своём горошистом платочке. Борьку это открытие несколько оживило, и он улыбнулся.
--Ты чего улыбаешься? – ну с очень серьёзным выражением мордашки поинтересовалась Бяша. И Борьке почему-то стало ещё веселей.
-- Грибу радуюсь! – не моргнув глазом соврал он. – Где ты его такого красивого откопала?
-- Да неподалёку, за ёлкой. Правда, хорош? Я его как нашла, так сразу и решила: извините, Панфутич, но этот гриб я вам принесу. Хотите – ешьте, хотите – нет, но увидеть такое чудо вы просто обязаны. Если ёж в возрасте, это ещё не повод отказываться от красоты и вкусноты. Борька тоже согласился, что красивый гриб должен быть вкусным: трава на лугу, к примеру, насколько красива, настолько и вкусна! При воспоминании о траве у него заурчало в животе: так спешил в лес, что даже не позавтракал! Бяша тоже не додумалась положить в корзинку для пикника ничего съестного и теперь была голодна не меньше Борькиного. «Пора домой», – единодушно решили грибники и отправились в обратный путь.

Встреча с милым домом несомненно радовала, но воспоминание о кряхтящем Панфутиче, который ждал грибов, омрачало эту радость. Да, надо было признать : доброе дело не получилось… Но они хотя бы попытались! От этой озвученной мысли на душе стало немного легче, и захотелось вдруг подобрать в корзинку с одним-единственным, но красивым, грибом и те разноцветные, которые попались на глаза в самом начале. Борька с воодушевлением взялся за дело, найдя попутно ещё несколько экземпляров более солидного вида-- с аккуратными крепкими ножками и коричневыми шляпками. Незаметно для обоих корзинка заполнилась доверху и потяжелела. Кряхтя и сопя, Борька и Бяша вместе потащили её по узкой лесной дорожке и с облегченьем вздохнули, когда впереди показался домик совы Савишны.

Савишна тоже с облегченьем вздохнула, завидя возвращающихся грибников: после их ухода, она так и не смогла настроиться на волну гармонии и всё это время усердно кашеварила, выравнивая таким образом свои расстроенные чувства. Приготовила кашу из тыквы, испекла яблочный пирог, сварила кисель из ежевики. Затем сложила всё это в авоську из виноградной лозы, набросила на плечи клетчатый платок из тонкой шерсти и, нацепив на клюв очки, вышла к калитке, чтобы вместе с Борькой и Бяшей идти к неизвестному болеющему Панфутичу: кто-то же должен заботиться о детях и стариках!

Корзинка, полная сыроежек, лисичек и белых грибов, очень поразила Савишну: она никак не ожидала от Борьки и Бяши такой удали! «Теряю хватку и чутьё», -- растерянно подумала Савишна, ветеран педагогического труда. И только когда Бяша извлекла из-под груды грибов свой главный трофей – его величество мухомор и гордо представила его на суд изумлённому зрителю, всё стало на свои места: грибная удача оказалась случайным совпадением – Бяша и Борька, как и предполагалось, ничего не знали о грибах! Только сегодня сове почему-то совсем не хотелось кого-либо вразумлять, и она умолчала о своём открытии. Грибников же заверила, что они блестяще справились с поставленной задачей и Панфутичу грибы обязательно понравятся. Несмотря на лёгкое недоумение (всё равно, что ли ежу, какие грибы есть?), Борька и Бяша были счастливы. Они даже о голоде призабыли – Доброе дело получилось! Ну а то, что о нём знала Савишна – не считается. Она же как вроде своя…

В белых облаках дремало доброе сентябрьское утро, разомлевшее от тёплых солнечных лучей. Птицы уже напелись, мухи нажужжались – вокруг было тихо. Не считая топота восьми копыт и двух лап: Борька, Бяша и Савишна торопились к Панфутичу. У всех троих этим утром было важное дело. Одно на всех – Доброе.
                                                  Ноябрь 2014 г.

Я чакала цябе

Я чакала цябе. Думала кожную раніцу: “Вось расплюшчу вочы, а за акном -- ён!”. Але, прыпаўшы да шыбіны, бачыла толькі мокрыя дахі і адзінокі плот. Мроіла кожны дзень: “Вось выйду на ганак, а там—ён!” Аднак,расчыніўшы дзверы,упэўнівалася: цябе няма і не было. Адно шэрае неба і палінялая трава.
Я чакала цябе штодня. І якое гэта было чаканне! Так чакаюць хіба што навагодняй ночы даверлівыя карапузы, каб, з неймавернымі высілкамі перадолеўшы сон, раней за тату і маму знайсці пад ялінкаю салодкі свой падарунак.
Я штодня чакала цябе, шукала паўсюль твае прыкметы.А сноўдаючыся ў пошуку па вуліцах, заўжды насіла ў кішэні адмысловы ўбор – белую шапачку.На ўсялякі выпадак. Калі раптам мы ўсё ж спаткаемся.
Я чакала цябе. І чаканне гэта здзіўляла мяне самую. Бо яшчэ год назад ты быў непрыяцелем. Не – злосным ворагам. Як так сталася, што свет без цябе апусцеў, стаў сівым і азызлым? Як зарабілася, што мой дзень стаў алоўкам без колеру, бо ў ім не хапала цябе?
Я чакала – і ты прыйшоў. Сёння раніцай, калі не рассоўваліся яшчэ фіранкі, калі я, без шапачкі, ускудлачаная і заспаная, на хвілінку выскачыла на двор, каб штосьці ўзяць. Ледзь паспела ступіць на ганак, як раптам ты ў ногі кінуўся. Ты. У мае бухматыя чунькі. Я пачувалася карапузам, што ў навагоднюю ноч, нягледзячы на неймаверныя высілкі, не дапільнаваў-такі, калі мама і тата прыснуць. А ты ляжаў у маіх нагах на прамерзлым цагляным ганку, абшчаперыўшы чунькі добра падношаныя, нібы каралеўскія чаравічкі з золата, ды часта-часта дыхаў ( так спяшаўся!). І кожны подых твой далятаў да майго твару, кудлацячы яшчэ болей нерасчасаныя валасы.
Я каралеўна. Я далікатная – не магу доўга на холадзе. І я схавалася ў цёплай хаце, у пакоі, напоўненым марамі пра цябе. А ты застаўся па той бок дзвярэй – сціплы і светлы. Каб асвяціць мой дзень, а не замінаць яму.
Я не ціснуся больш да шыбіны, не адчыняю дзверы без пільнай патрэбы: упэўнена, цвёрда ведаю ты тут, ты са мной. Чакаеш пакуль апрану я свой кажушок і белую шапачку, каб разам шпацыраваць па вуліцах…
Радасць мая. Першы мой снег.
                                                  Лістапад 2014 г.

Капелька мёда

Борька ел кашу.
Что ж, разве телёнки не могут поесть каши? Очень даже могут. Кашу он сварил сам? Сам. Ложку сделал сам? Сам. Чугунок … нет , чугунок в сарае нашёл. Но начистил бока чугунку до блеска кто? То-то же. А все знают: сделал дело – ешь кашу.
И Борька ел. Черпал из маленького чугунка деревянной ложкой, чтобы получилась горочка, сильно-сильно на неё дул, а затем объедал по чуть-чуть со всех сторон, пока на серединке ложки не оставалась капелька, которую можно было слизать языком. А как по – другому? С ложкой-то перестарался: большая – в рот не помещается.
Ел Борька свою заслуженную кашу очень даже не спеша. Можно сказать, медленно. Казалось бы, чего медлить – налетай да нахваливай! Но у них с кашей явно что-то не ладилось. Чувствовалось недопонимание.
Каша( и не безосновательно) не понимала, почему её нельзя есть с хорошим аппетитом -- она же ПЕРВАЯ самостоятельно сваренная! А Борька всё не мог понять, почему в щедро намасленной и в меру подсоленной каше чего-то не хватает. Вот сколько не объедай по краешку, сколько ни слизывай остаток, а всё равно чувствуется: что-то не то…
Единственное, что у Борьки с кашей получалось хорошо – это грустить из-за недопонимания. Борька с ложкой над чугунком. Каша, дразняще пахнущая на весь дом. И неуместная грусть от недопонимания. Душераздирающее зрелище! Дайте воды!
И тут случилось то, что, исходя из безвыходной Борькиной ситуации, просто обязано было случиться.
В избушку вместе с морозом влетела запыхавшаяся Бяша. Она с порога потянула носом и вместо приветствия выдала:
-- Как вкусно пахнет! Ты такой молодец, Борька, -- еды наготовил. А я сегодня : только и сделала, что связала шарф. Нравится?
Бяша покрутилась вокруг своей оси, демонстрируя вязаную радугу. Шарф был такой длиннющий, что вообще трудно было понять , как она умудрилась в него закутаться, не потерявшись в метрах разноцветных нитей.
-- И тебе привет, Бяша, -- Борька несказанно рад был доброму другу, но старался это скрывать за разглагольствованием. -- Шарф красивый, конечно. Но ты мне скажи: не тяжело таскать на себе столько шерстяных узоров?
-- Да нет, вроде. Нитки же тонкие. Следовательно, и шарф лёгкий…
Наверняка, Бяша могла бы привести ещё кучу доводов в свою пользу и в защиту своего наряда, но кухня настолько пропиталась запахом каши из печи…
--Можно попробовать?
Это был нокаут. Хорошо, что рыжие краснеют незаметно. По всем правилам приличия он должен был сам предложить Бяше угощение! И тут он смутился вдвойне: а чем Бяше есть его кашу? Ложка-то одна-единственная…Он всё подбирал слова, чтоб объясниться, а Бяша уже опускала в чугунок большой хлебный нож – очень даже удобная лопаточка для каши! Порезаться она не боялась: нож у Борьки был не острее вилки.
-- М-м-м! Вкуснотища! – Бяша разжевала выгребенную ножом порцию каши, а проглотив, на минутку замолчала, прислушиваясь к ощущениям. – Нет. Каша определённо хороша, но мне кажется, чего-то в ней не хватает…
Борька, спасённый Бяшиной самодеятельностью, облегчённо произнёс согласное «мыгы».
-- Погоди-ка… -- Бяша уже позвякивала баночками в Борькином шкафчике.—Вот! Нашла!
На столе рядом с чугунком появилась баночка с надписью «Кленовый мёд». И вот уже в кашу падает сладкая капля-солнышко… Бяша отобрала у Борьки ложку, которую он бессмысленно и бездельно держал над чугунком, с азартом и специальным заклинанием «медиси-кутиси –борьбра-шамось!» помешала кашу --по и против часовой стрелки, после чего зачерпнула, сколько влезло в ложку и поднесла к Борькиному рту:
--Пробуй!
Куда было деваться от такой настойчивости? И Борька попробовал. Потом ещё раз. И ещё. Под Бяшиным чутким руководством каша стала непередаваемо вкусной! Бесподобной!
--Бяша, ты кудесница! Каша просто чудо!
Сияющая Бяша вскарабкалась на табуреточку и, раскачивая ножками, смотрела на Борьку, который с преогромным удовольствием лопал кашу. Он всё ел. А она всё смотрела – сначала с умилением, а потом с нетерпением. Наконец не выдержала:
--Борька, ну ты такой медленный бываешь! Скоро ты уже наешься?
Ложка бухнулась в чугунок: Борька оторопел.
-- А мы куда-то спешим?
--Спешим, конечно. Я забежала за тобой, чтобы идти к Савишне. Она звала нас на оладушки. Будет Панфутич и кто-то ещё…
Борька поглядел на свой живот и застонал:
--Бя-я-ша!!! А раньше ты не могла сказать? Куда я ,по-твоему, умещу теперь эти оладушки??? Да. Неувязочка вышла. Бяша была согласна. Но от замечательных кабачковых оладий отказываться никак нельзя!
-- Одна оладушка в тебя ещё точно влезет! – она без зазрения совести вынесла Борьке приговор. Борька хотел что-то ещё промычать, однако ноги уже сами несли его к вешалке, где висела шапка-ушанка. Нахлобучив её на огненный кучерявый чубчик, он было попробовал исполнить роль галантного кавалера, раскланявшись у открытой двери:
--Мадам!
Но из-за набитого кашей живота сделал это так неуклюже, что Бяша расхохоталась. --Идёмте, мёсьё! – она натянула шапку Борьке на глаза ,и, расправив кутасики на шарфе, выскочила на улицу.
Борька направился следом. Но в последнюю минуту вернулся в дом:
-- Я сейчас!
Через мгновенье он снова был на крыльце. С баночкой кленового мёда.
-- Возьму, на всякий случай! Вдруг окажется, что в оладушках Савишны чего-то не хватает!..
Они понимающе улыбнулись друг другу и по заснеженной дорожке поскакали в другой конец Деревни ,где ароматными клубочками шёл дым из печной трубы и где их уже заждались: сова Савишна, ёж Панфутич и кто-то ещё…
                                                  Ноябрь 2014 г.

Ніколі не позна

1.
Яна прачнулася з выразным прадчуваннем : сёння ў жыцці павінна нешта змяніцца, да лепшага. Гэта не было пустое трызненне: апошні месяц яна працавала над праектам, што абяцаў апладысменты ад кіраўніцтва і ўнушальны пад’ём заробку. Урэшце будзе магчымасць з’здзіць кудысьці на адпачынак. Магчыма, у Егіпет, дзе перабылі , напэўна, усе яе калегі. Прынамсі, хваліўся гэтым кожны, дэманструючы шыкоўныя падборкі фотак на планшэтках ці смартфонах.

Не тое, каб яе дужа вабілі егіпецкія піраміды, але неяк калолася : усе ездзілі, а я чым горшая? Спачатку, дзеля адзнакі, -- у Егіпет, а там і ў Еўропу можна. Ды хоць на Паўночны полюс ! Абы толькі адарвацца ад зашмальцаванай будзёнасці і аднастайнасці…

Яна намацала босымі нагамі мяккія шлэпы каля ложка і, прыхапіўшы таўсматую касметычку, падалася ў ванны пакой -- прывесці сябе ў належны выгляд. Наперадзе была лёсавызначальная сустрэча, ад вынікаў якой залежала наступнае фінансаванне і прасоўванне яе працы. Гэта азначала, што выглядаць трэба на ўсе сто: знешні выгляд – твая візітоўка. Глупства , канечне. Але ў чужы манастыр са сваім уставам не ходзяць.

Мінаючы вітальню, яна механічна зірнула на вялікі насценны гадзіннік. Працерла вочы і зноў зірнула… На гэты раз касметычка выпала з рук, і з яе пасыпаліся тубачкі з крэмамі-гелямі. “ Не можа быць…Гэтага не можа быць!”

Забыўшыся на першапачатковы марршрут, яна рынулася да тэлевізара: у гарачых навінах заўжды паказвалі дакладны час. Але замест цыферблата з экрана на яе глядзелі ўсміхастыя людзі, якія раз і назаўжды пазбавіліся ад усіх сваіх праблем -- зморшчынак, карыесу, плямаў, тлустага бляску і непрыемнага паху.”А-а-а!” Мяккія вушастыя шлэпы ледзь паспявалі за гаспадыняй, што мчала назад у спальню, каб зверыць гадзіннік з ноутбукам. Дабегла! Пуск!А-а-а! Хто прыдумаў гэтыя абнаўленні? “Ча-ас! Пакажыце мне час!Калі ласка!!!” –маліла яна неведама каго. Але ён, напэўна, быў глухі, бо на блакітным дысплеі ўсё яшчэ круцілася жоўтае колца…

Ад кожнай секунды патыхала вечнасцю, і яна з завіслым ноўтбукам у руках і засмужанымі вачыма, якія, здаецца, нічога не бачылі на сваім шляху, памчала зноў у гасцёўню, да тэлевізара. У адрозненні ад гаспадыні, мяккія шлэпы-зайчыкі бачылі ўсё, у тым ліку і рассыпаныя па падлозе тубачкі. Але каму гэта магло дапамагчы? Ба-бах! Махровы халат, колеру кавы з малаком, зліўся з дываном.Клац! Накрыўка ноўтбука ляпнула з такой сілай, што яму ўжо не дапамогуць ніякія абнаўленні. У-у-у! Як жа балюча,калі выцяўся аб ножку крэсла! Усхапіўшыся з падлогі, яна з прыкрасцю адзначыла, што ў гасцёўні ўсё па-старому: ніхто не адгукнуўся на просьбу сказаць дакладны час. Шчаслівыя людзі з тэлевізара елі пельмені ад невядомай бабулі і запівалі іх кубачкам духмянай кавы. Якая ім справа да дзяўчыны, што ,нібы ачмурэлая, насілася па хаце ў пошуках страчанага часу? “Гэта немагчыма!” -- казала яна сабе каторы раз , спрабуючы адгарадзіцца ад таго, што ўжо адбылося. І калі мабільнік заспяваў голасам Дзімы Білана “Я знаю точно : невозможное возможно”, націснула на чырвоную слухаўку нават не зірнуўшы на ўваходны нумар. На ноўтбук надзеі больш не было, і яна ўпарта чакала добрай навіны ад тэлескрыні, ігнаруючы не ведама з якой прычыны, іншыя спосабы зверыць гадзіннікі. І ўсё дзеля таго, каб, дачакаўшыся запаветных лічбаў, упэўніцца: гадзіннік у гасцёўні не хлусіў – яна павінна была пераступіць парог свайго кабінета гадзіну таму!

Ці не здзек? Доўгачаканыя змены ў жыцці пачаліся з катастрофы. Свет навокал нібыта разам абваліўся, і яна пад цяжарам пылу і друзу таксама асунулася, упала на самае дно. Нядаўнія мары малькамі блыталіся ў ворсе дывана, і калі б не рукавы халата, што так добра ўбіралі ў сябе вільгаць, суша магла б стаць морам…

2.
Яна стаяла ля акна і з вышыні чацвёртага паверха глядзела на вуліцу. Церушыў дробны снег, неадступна ўкрываючы гнуткія галіны кронаў. Дрэвы ад гэтага падаваліся казачнымі застылымі фантанамі, і па іх хацелася пахадзіць басанож: у кабінеце было цёпла, і здавалася, што мяккі снег на галінках таксама цёплы, не здольны нашкодзіць ступачкам.

Няспешна цыкала стрэлка офіснага гадзінніка. Павольна падалі сняжынкі. І ёй не верылася, што раніца магла быць іншай -- тлумнай, горкай, дарэшты пазбаўленай спакою. Праз густую сетку снегу яна нібы бачыла сябе, аддаленую ад цяперашнняй на 8 гадзін. Шумна бяжыць струмень халоднай вады над белай ракавінай, і дрыготкія рукі раз за разам спрабуюць змыць з твару слёзную соль. Пякуць шчокі, гараць вочы, але найбольшы дыскамфорт ад слова, якое бесперастанна круціцца ў галаве, не даючы спыніць істэрыку, узяць сябе ў рукі. “Спазнілася! Спазнілася!” – дражнілася заклятае слова і, нібы запраўскі фігурыст, выводзіла крэндзелі на лёдзе свядомасці, бязлітасна чыркаючы канькамі па чуллівым шкле.

Тое, што трэба ўзяць сябе ў рукі, яна ведала дакладна. І чым хутчэй, тым лепш. Мінулы досвед суіснавання з непрыемнасцямі даводзіў: мяжа паміж хвіліннай слабасцю і прорвай адчаю вельмі хісткая . І, каб не ўпасці ў бездань самашкадавання і ўсепаглынальнай крыўды на вакольны свет, трэба неадкладна пераключыць увагу на дробныя, малаважныя пры звычайным раскладзе дзеянні. Менавіта яны павінны стаць самымі важнымі задачамі дня.

Яна выключыла кран і прыклала да твару белы мяккі ручнік, напітаны салодкім пахам апаласквача. Затым выйшла у вітальню, сабрала ўрэшце з падлогі тубачкі з крэмамі-гелямі і старанна стала рабіць тое, што рабіла сотні дзён да гэтага і што намервалася рабіць сёння з самага пачатку: збірацца на працу. Рукі ўсё яшчэ не слухаліся, але яна ўпарта наносіла на твар крэм і тон , фарбавала вейкі, укладвала непаслухмяныя валасы, вылузвалася з халата і ўціскалася ў стылёвы касцюмчык, што чакаў выхаду ў свет з учарашняга вечара ( так, важная справа сарвалася, але спадніца тут пры чым?). Далей была кухня з бутэрбродам, кавай і спаласнутым кубачкам. Зноў вітальня, дзе адбыліся апошнія прыгатаванні: праверана наяўнасць мабільніка, ключэй і кашалька ў сумачцы, завязаны пасачкі на палітончыку і боціках. Апошні раз зірнула ў люстэрка, адмыслова ігнаруючы гадзіннік над ім, і выйшла за дзверы….

Па калідоры, грукочучы вёдрамі і швабрамі, шлэпала прыбіральшчыца. Прыемныя будзёныя гукі. Яны азначалі заўжды адно: усе разышліся -- час збірацца дадому. Яна зірнула на гадзіннік, усміхулася – ізноў спазнілася! Пасля глянула ў акно: казачныя фантаны кудысьці падзеліся, і замест іх роўным шнурам уздоўж дарогі цягнуліся аснежаныя таполі. Успаміны прытаіліся дзесьці у кутку. Так, час ісці дадому.

Абцасікі працокалі па мармуровай падлозе да гардэробу -- і дзяўчына у белым паліто і белых боціках выйшла ў снег. Сняжынкі, якія паспелі ўжо добра падрасці, цяпер белымі пёркамі кружлялі у паветры надвячорка. Наўкола было бела, і ад гэтай белі, здавалася, не так хутка насоўваўся прыцемак.

Яна вырашыла ісці пешшу: гэты дзень быў занадта насычаны уражаннямі і эмоцыямі, каб прамяняць шыр, дзе нікому няма да цябе справы, на адсутнасць прыватнай прасторы ў метро, аўтобусе ці тралейбусе. Як варыянт – таксі, але там абавязкова будзе пара цікаўных вачэй, і з гэтым давядзецца лічыцца. Насунуўшы капішон і шчыльней захінуўшы каўнер яна рашучым крокам рушыла ў бок дому…

3.
Ля знаёмай узорыстай брамы яна прыпынілася: яшчэ не моцна пашарэла, і ў апошніх аскепках дзённага святла добра віднеліся змены ў дворыку.Трава на газоне, якая раніцай выбівалася з-пад сарамлівага сняжка жоўта-рудымі плямамі, цяпер скрозь была накрытая белай коўдрай. Толькі дзе-нідзе на клумбах вытыркаліся сухія цымбуры позніх кветак,як вострыя пікі на фоне каваных завіткоў аснежанай брамы. Снег ляжаў на прыступках, на галінках белага бэзу, што рос паабапал ганка, на металёвых злівах.Ён быў акуратна расцярушаны па даху і па падваконнях, дзякуючы чаму чырвоны цагляны дом нагадваў калядны моркавы кекс, шчодра аздоблены белым глазурам. Яшчэ колькі гадзін таму снег быў сціплы, сарамяжлівы, нібыта выпадковы госць, а цяпер выразна адчувалася: ён тут гаспадар.

Ідучы па замеценай каменнай сцежцы да ўваходу, яна думала, што трэба было б крыху расчысціць праход, пакуль моцна не натапталі. Але тут жа схамянулася: хто натопча? Сябры-калегі? Яны ніколі не былі ў яе ў гасцях, ды і наўрад ці ведаюць, дзе яна жыве. Хіба што паштальён… Але ж скрыня для пошты вісіць на браме. А больш ніхто сюды не ходзіць. Яна гучна патупала нагамі па ганку, абабіваючы снег. Крыху пабрэньгала ключамі у замку і вось ужо шчоўкнуў выключальнік у вітальні. У пакоях было занадта цёпла, нават без паліто і боцікаў: у ранішняй мітусні забылася адрэгуляваць ацяпленне. Яна адчыніла фортку на кухні, паставіла чайнік на пліту, і ўладкавалася на канапе ў гасцёўні. Сядзела ў цемры, з заплюшчанымі вачыма, адкінуўшы на спінку раскудлачаную галаву , абшчаперыўшы рукамі льняную падушачку з пахам лаванды. Думала пра тое, што у сваім стылёвым касцюмчыку і белых зайчыках-шлэпах выглядае зараз смешна, і што па законах жанру , напэўна, павінна была б трымаць не падушачку ў руках, а келіх з чырвоным віном, якое вельмі любіла, але піла выключна ў кампаніях і з нагоды свята. Але сёння яна адна, а на календары звычайная будзёная пятніца. Пагэтаму чай, класічны чорны чай, з лімонам.

Як жа яна стамілася! Здавалася сіл не хопіць нават на тое, каб выключыць чайнік.Але дзесьці паміж шчыльнымі пластамі стомы цеплілася задавальненне: нягледзячы на ранішнія прыгоды, сустрэча адбылася. Яна стомлена ўсміхнулася: падумаць толькі, як многа залежыць ад непрынятага тэлефоннага званка! У той час, калі яна з рызыкаю для жыцця насілася з пакоя у пакой, ёй тэлефанавалі, каб папярэдзіць, што сустрэча адкладваецца на гадзіну. Але яна так імкнулася да светлай будучыні, што не прыдумала нічога лепшага, як націснуць на чырвоную слухаўку. На работу яна, нечакана для сябе прыйшла вельмі дарэчы і ў належным выглядзе. Прэзентацыя прайшла паспяхова, яе працу дэталёва разгледзелі і падпісалі адпаведныя фінансавыя паперы. Цяпер можна будзе і ў Егіпет…

Яна не адразу зразумела: засвісцеў, ускіпеўшы, чайнік, ці звоняць у дзверы? З цяжкасцю адарваўшыся ад канапы пайшла высвятляць. Не, чайнік соп, бдынькаў тонкімі жалезнымі бакамі, але яшчэ не кіпеў – відаць, замнога наліла вады . Заставалася неверагоднае: хтосьці вырашыў нанесці ёй візіт! Яна не стала ламаць галаву наконт таго, хто б гэта мог быць, і без роздумаў адчыніла дзверы.

На ганку стаяла хударлявае дзяўчо ў джынсах, лёгкім швэдрыку і шлэпах – дакаладна такіх жа шлэпах –зайчыках, толькі блакітных. Сняжынкі як маглі абляпілі доўгія саламяныя валасы нечаканай госці: яна ўжо колькі хвілін тупалася ля ўваходу.
--Добры вечар! – дзяўчына азвалася першай. – Можна да вас?
Яна не была падобная да злодзея і да цыганкі, а ў голасе чулася столькі непрыхаванай надзеі радасці ад сустрэчы , што вагацца не выпадала. Упусціць незнаёмага чалавека у свой дом! Першы раз у жыцці…
--Дзякуй вялікі, вы мяне ўратавалі! Я ваша суседка, і сёння, уяўляеце, першы раз апынулася па гэты бок зачыненых дзвярэй. Заўжды думала, што так бывае толькі ў кіно: выбягаеш на хвілінку, каб выкінуць смецце, а праз імгненне стаіш і разгадваеш рэбус: як патрапіць у зачыненае знутры жытло, калі там нікога, а ў цябе ні ключа, ні тэлефона? Як добра, што ёсць суседзі! Ой, прабачце, забылася назвацца! Я Хрысця.А вас як завуць?
Дзяўчына нагадвала птушку, што заляцела ў расчыненае акно, шукаючы паратунку, і зараз, пазбегнуўшы пагрозы жыццю, завяла сваю звонкую песню. Засталося толькі знайсці, дзе б ёй прымасціцца.
--Воля мяне завуць, -усміхнулася гаспадыня.—Будзем знаёмы! І давай на ты!
--Згода!
--Ну тады мый рукі – і на кухню.Пап’ём чаю і вырашым , што рабіць з тваёй бядой…
. -- Ой не, неяк няёмка…
--Давай, давай! Усё ёмка і як мае быць…

4.
Яна закараскалася на ложак блізу апоўначы. Але спаць не хацелася.Не дзіва: яны выпілі ажні па два вялікія кубкі чаю. Хрысця абрала з вялікай гаспадынінай калекцыі сумесь з вішняй і карыцай, і цяпер салодка спала на канапе ў гасцёўні. А Воля не рызыкнула адступіцца ад звычайнага танізуючага рэцэпта і піла свой класічны з лімонам. Тонусу і сапраўды хапіла: на доўгую размову за сталом, на прыбіранне ў кухні і мыццё посуду, на душ. Добра было б ужо і адпачыць, Аднак сон не ішоў.

Яна дзесьці чытала, што лепшае змаганне з бяссоніцай – не спаць, але з максімальнай карысцю для сябе. Чым бы заняцца? Першае, што трапілася на вочы – кніга на століку каля ложка, перанесеная з гасцёўні. Шэра-зялёная вокладка з дамешкам ворсу, прыемная на дотык. Мудрагелістыя, залацістыя колісь літары.Невядомае імя аўтара. Дзіўная назва, якая пачынаецца са слова “ віно”… Хіба Хрысця не магла параіць што-небудзь іншае? У гасцёўні на сцяне поруч з канапай некалькі кніжных паліц.Тамы на іх выпадковыя, старыя, пераважна савецкага часу выдання. Як высветлілася пасля ўчарашняга Хрысцінага рэйду, найбольш сярод іх твораў замежных класікаў. Іх даўно трэба было перачытаць, але ўсё неяк бракавала часу (хаця хто можа паверыць, што ў адзінокай дзяўчыны можа бракаваць на штось часу?). Перыядычна кніжкі перакладваліся з месца на месца і выціраліся ад пылу. Але далей за гэта справа не заходзіла. Паліца была проста часткай інтэр’еру, якая нагадвала пра ўтульнасць бацькоўскай хаты.

Не. Воля чытала. І чытала нямала: кніжкі па спецыяльнасці, па псіхалогіі і самаразвіцці. Нават сёе-тое з сучаснага. Новыя кнігі прыемна пахлі фарбаю, мелі прыгожыя каляровыя вокладкі і кідкія, прывабныя назвы. На адну з іх ледзь не прысела ўчора Хрысця, калі масцілася на канапу.

--Януш Вішнеўскі? – яна з цікаўнасцю пагартала старонкі. – “Одиночество в сети”… Харошае выданне! І як будучы філолаг не магу не ўхваліць тваё імкненне ісці ў нагу з літаратурным бамондам. Але як чалавек настойліва не раю чытаць цёмнымі вечарамі кніжкі са змрочнымі назвамі.

-- А што раіш ?
Хрысця павадзіла пальцамі па тоўстых пераплётах і выцягнула кніжку з шэра-зялёнай вокладкай.
--Брэдберы табе ў дапамогу!
-- Прозвішча у мяне асацыюецца з вайной і самалётамі…
--Вайна і самалёты – гэта Экзюперы, -- Хрысця па-змоўніцку ўсміхнулася, -- а тут пра самы мірны мір у свеце. Пачытай, табе кажу.Не пашкадуеш…
І вось апоўнач. Хрысця даўно спіць, занырыўшыся ў плед. А яна,Воля, сядзіць і круціць у руках дзіўную кніжку.
--Ладна. Чытаць дык чытаць. Пакажыце, што тут у нас, -- яна адкрыла кнігу і адгарнула першую старонку…
Чытала ўсю ноч, не вылазячы з ложка і час ад часу уладкоўваючыся зручней. Гэта была самая кароткая ноч у яе жыцці. За колькі гадзін яна наведала так многа да болю знаёмых мясцін, упусціла ў свой свет так многа незнаёмых людзей, узгадала так многа слаўных забытых падзей, што не выстачыла б, напэўна, і гадавога надбаўленага заробку, каб адплаціць аўтару аповесці! Каму патрэбен курортны Егіпет са шматлікімі паслугамі і паслугачамі, запечанымі на сонцы кабетамі і бясконцымі онклюзівамі? Яна скінула ногі з ложка, намацала на падлозе мяккія шлэпы і падышла да акна.

Над заснежанай ваколіцай прачыналася раніца. Сонца няспешна выходзіла са скляпення, і чарнільная сінь саступала месца бірузе. Пяшчотнае блакітнае святло падымалася ўсё вышэй.Далягляд рабіўся дрыготкім, празрыстым. Здавалася, яшчэ хвіліна – і здарыцца цуд. Гэта мы, людзі, можам падмануць прыроду і не спраўдзіць яе чаканні. А ў прыроды ўсё па-сапраўднаму. Цуд адбыўся: на трапяткім заранкавым палотнішчы з’явіўся нябачны у вакольнай белі комін, і адтуль доўгім ланцужком пацягнуліся ружовыя клубы дыму. Яскравыя, аж перапоўненыя ягадным сокам, яны упэўнена плылі ў высокую далеч, пакідаючы за сабою лёгкія непаўторныя сляды.

Яна стаяла ля акна з выразным адчуваннем: сёння штосьці ў яе жыцці беззваротна змянілася, да лепшага. І гэта не было пустое трызненне: цэлую ноч яна старанна працавала над новым праектам, які не абяцаў нічога -- ні апладысментаў ад кіраўніцтва, ні ўнушальнага пад’ёму заробку, ні шыкоўнага гатэля ў перспектыве. Нічога. Акрамя магчымасці ЖЫЦЬ.
                                                  Лістапад 2014 г.

Не женское это дело

Проснулась рано: в спальне темно – не различить правый и левый тапочек. На шторах жёлтые пятна от уличных фонарей. Значит можно совершать подъём: фонари всегда зажигают к тому времени, когда большинство жителей выходит из калиток на дорогу, ведущую на работу. Без фонарей слегка заспанным труженикам было бы не очень удобно и небезопасно. Как мне, пробирающейся наощупь к двери в коридор. Я очень стараюсь не разбудить мужа: у него теперь самый сладкий сон. Но всё равно умудряюсь зацепить коленкой косяк (хорошо, что не стекло лбом). Муж ворочается, но, кажется, не проснулся. И вот я в тёмном коридоре. Странное дело: во сне тьма никогда не бывает такой густой и пугающей. Там свет есть всегда, только иногда его бывает очень мало. И тогда, всё связное и несвязное происходит в лучах зарождающегося рассвета... Сегодня во сне я проснулась тоже ранним утром. В большом, надёжно запертом изнутри автомобиле. На стёклах блестели капли дождя, за лобовым стеклом было серое небо, а над самой крышей – арка из зеленолистых веток. Я точно помнила, как нажимала на кнопочку, автоматически блокирующую двери. Я даже помнила, почему машина стояла на обочине, а не в гараже: мне не удалось отрегулировать сиденье и высоту руля под себя, и я не смогла вернуться засветло домой после непонятного праздничного застолья в непонятно каком городе. Но я никак не могла вспомнить, как добралась до этой обочины с зелёной аркой, а через мгновенье – понять, как в салоне оказался улыбающийся муж.

Я ехала одна! Со своим планом и маршрутом, в котором не было места для попутчиков, даже любимых! И вот нате вам – муж! Хотя это я так, для приличия воскипаю. На самом деле очень даже рада такому неожиданному обстоятельству: не нужно таскать тяжёлое сиденье по салону и настраивать руль – можно просто сесть на пассажирское сиденье и расслабиться, глазея по сторонам или прячась от серости под закрытыми веками. Зачем самой вести автомобиль, если есть муж – отличный водитель?..

Это был не первый сон, в котором я самостоятельно ездила на машине. Машины мне снились всегда разные и ничуть не походили на наш семейный универсал. Но держалась я за рулём всегда уверенно, и все поездки (за маленьким исключением) проходили весьма успешно. Так может это знак, что пора бы и мне превратиться в автоледи?

За завтраком поделилась своими сновидениями и размышлениями с мужем. Ожидала иронии, но получила спокойно-одобрительное:
-- Тебе понравиться водить машину, правда.
Я даже растерялась. Вправду, что ли, ждать весны и начинать тренировки? Потом ходить на курсы, учить правила, сдавать экзамены. Получать права. И спокойно себе ездить – не во сне, а наяву. Даже может возить с собой мужа…

Картинка рисовалась красивая, но что-то мешало мне насладиться ею сполна. И вдруг из-за острова забытых вещей выплыло воспоминание о случайно подслушанной беседе двух старшеклассников. После уроков они возвращались домой. Она – на велосипеде, а он -- пешком. Друзья детства, надёжный тыл класса по успеваемости, донельзя сплочённый совместно проводимыми мероприятиями. Разве бывают в таких парах разногласия?
--Садись, подвезу, -- широко улыбаясь, предложила она.
--Нет, спасибо, я как-нибудь сам, - так же улыбнувшись, ответил он.
--Нет, я серьёзно: садись, мне не тяжело.
-- Отстань!
Оба всё ещё улыбались.
--Ну чего ты? – не отставала она, медленно крутя педали.— Не бойся, я удержу!
--Да не буду я садиться! – он тоже не сдавал позиции.
--Я же брата своего вожу – и ничего!
-- Молодец, брата вози, а меня не надо.
-- Но я же и тебя раньше возила! – это был сильный аргумент.
--Раньше я был маленький и глупый!
Ответ достойный настоящего мужчины. Но когда девушка старается понять, почему нельзя принять её позицию, её, видимо, больше интересует не «почему», а «принять». Он наверняка это знал, потому что на очередную попытку закинуть удочку не зло, но очень твёрдо сказал: -- Я тебе уже сколько раз говорил, а ты не слышишь: НЕНОРМАЛЬНО ЭТО! То же самое, если бы ты колола дрова, а я стоял в сторонке.
С последней фразой она была полностью согласна: девушка и топор – разные вещи. Однако с предыдущей никак не могла смириться: почему нет? Это же не тяжело! К сожалению вскоре оба скрылись из виду, и дослушать диалог до конца не удалось. Но, полагаю, там мало что изменилось. Они всё так же двигались по направлению к дому – она на велосипеде, а он пешком. И, улыбаясь друг другу, о чём-то говорили. Разве что тема была другая.

Вспомнив этот случай, я призадумалась. Понять девушку очень легко: сплошь и рядом женщины ездят за рулём, значительно облегчая жизнь себе и своим близким. Да, неудобно на каблуках. Да, не каждое платье наденешь. Да, приходиться напрягаться даже в промежутке между работой и хлопотами по дому. Мало ли других поводов для таких неудобств и напряжений? Нет. Не мало. Но они не дают главного: чувства самодостаточности. Того самого чувства, которого с ранних лет ищут мальчишки, разбирая пластмассовые машинки на запчасти. Водить они в любом случае смогут, а вот устранить поломку…

Правда, интересно устроена жизнь: стремясь к собственному росту, ты невольно стремишься стать выше кого-то. И этот кто-то обижается: на твою бестактность, на невозможность владеть тем, чем владеешь ты и делать то, что делаешь ты. И в ответ зарождается твоё непонимание, граничащее с обидой: вот что ты сделал не так? Хотел же, как лучше…

Поэтому, наверное, и нужны какие-то негласные правила, пусть даже безнадёжно устаревшие. Чтобы, когда твоё удобство залазит на чужую территорию, можно было сложившуюся ситуацию исправить. Попросить, например, парня, чтобы он прокатил тебя на велосипеде. В этот раз на твоём. А в следующий на его. А когда-нибудь может и на общем…

Мне же, исходя из этой логики, делаться автоледи поздно: велосипед у нас уже общий. И мне, пожалуй, стоит подыскать более подходящее средство передвижения. Чтобы и на каблуках, и в любимом платье, и не напрягаясь. И, конечно же, без необходимости чинить. Нет, говорите, такого? Есть, есть: вспомнила я всё-таки, как добралась до обочины в своём автомобильном сне, и поняла, как рядом оказался улыбающийся муж… Но это наш велосипед. И наша тайна. Такие правила.
                                                  Ноябрь 2014 г.

Куда ушла Большая Грусть?

Бяша ушла в печаль. С головой. Как уходила в прекрасное, в восторг от красоты вокруг. Большая Грусть пришла к ней сразу после пробуждения и тут же принялась бессовестно следить: комкала и сбивала любимое Бяшино одеяло, стрясала иголочки с соснового букета на комод, путалась в бахроме ажурной скатерки на крохотном столике у окна. И самое главное – запотевала зеркало в резной деревянной оправе, напрочь лишая Бяшу возможности встретиться с самой собой. Бяша знала: в такие дни одно спасенье – серый вязаный платок. Огромный пуховый платок, концы которого тянулись по полу, как шлейф вечерних платьев светских дам. Нужно было только поплотнее завернуться в это серое тепло, оставив щёлочку для носа. Грусть приставуча, но глупа: она ни за что не догадается искать Бяшу в коконе! Помечется по избушке часок-другой и вышмыгнет за дверь. Так уже не раз бывало…

Но сегодня игра в прятки не складывалась. Бяша и сидела, и лежала, и ходила по дому в вязаных доспехах, но Грусть упорно дышала ей вслед. Через несколько часов немой борьбы стало ясно: или Бяша сварится в своём пуховом платке раньше, чем Грусть уйдёт, или Грусть не уйдёт и Бяша всё равно сварится, потому что в избушке невыносимо жарко. На улицу!!! Не всё равно ли где грустить? И кто её знает, эту Грусть, может она холода боится и скорее отвяжется?

Бяша выкатилась на крыльцо, не сразу закрыв за собой дверь (пожалуйте, грусть-печаль, вам все ходы-выходы открыты!) Немного постояла, принюхиваясь к зимнему холоду, а, когда учуяла знакомый запах масляной каши из окна Борькиной избушки, пустилась в путь. Да, ей обязательно надо к Борьке: даже если печаль не отстанет, в жизни маленькой овечки будет что-то ещё, кроме грустной себя.

Двигалась Бяша очень медленно. Нет, не потому, что Грусть висела на ней тяжким грузом, а потому, что мешал платок. ПЛАТОЧИЩЕ. Со стороны, конечно, зрелище было умилительное: серое облачко неспешно плыло по белому снегу, то прячась, то выныривая из плотной завесы тумана. (Специально что ли он такой густой сегодня?) В действительности всё было гораздо драматичнее: облачко-понарошку то и дело наступало себе на пушистый хвост, отчего сбивался шаг, и порой хотелось вообще остановиться. К счастью, Бяша помнила, что по законам природы облачки не бывают стоячие, и это помогло ей в конце концов преодолеть десяток метров до заветной калитки. В избушку она вошла, как обычно -- не спрашиваясь. Но села на деревянную табуреточку так тихонько, что Борька даже не заметил её появления. Он, важно насвистывая, бродил по кухне в широком выцветшем переднике с огромными карманами, из которых периодически вываливались под ноги разные инструменты. Борька бережно поднимал их с пола, усыпанного стружкой и опилками, очищал полой фартука и засовывал обратно в карман. Он успел сделать несколько кругов между деревянными чурками, выставленными в странном порядке по периметру комнаты, прежде чем Бяша подала признаки жизни:
-- Борька, мне грустно…
Борька аж вздрогнул, когда увидел в своей импровизированной мастерской гундосый шерстяной кокон. Не от страха – от негодования на непрошенного гостя: ну, в самом деле, хватает же наглости врываться в дом без предупреждения и пресекать на корню всё творческое вдохновение! Но, как воспитанный молодой человек, волю словам и кулакам не дал. Просто молча подался ближе… посмотреть в чьи-то бесстыжие глаза!

Глаза, которые так стремился пронзить своим неджентльменским взглядом Борька, может были и бесстыжие, но не слепые. Оценив нависшую угрозу, они спасительно наполнились слезами. А в придачу зашмыгали носом. И только тут, заслышав знакомый до боли соп, Борька пришёл в себя:
--Бяша!!! Хоть бы оказалась, что ли! Закуталась с ног до головы – откуда мне знать, что это ты?
Борька тараторил, спешно разворачивая Бяшин кокон и в который раз радуясь, что он рыжий (рыжие не краснеют): надо же так вознегодовать на лучшего друга!
Бяша с видом только что вылупившегося птенца сидела на табуреточке, теребила уголок шерстяного платка, который снять сняла, а из рук не выпускала, и хлюпала носом в оправдание:
-- Я отзывалась…
-- Как ты отзывалась?
-- Я говорила: «Борька, мне грустно…»
-- А я что?
-- А ты что? – переспросила Бяша, перестав хлюпать носом от такой неслыханной наглости.—Да ты чуть меня не вздул! У-у-у…
Бяша перестала наконец хлюпать носом. И зарыдала – громко и всласть.
Борька стоял неподалёку и с нескрываемым обожанием смотрел на эту неприкрытую слабость в самом лучшем – искреннем — исполнении. Он не бросался утешать, вытирать слёзы любимому другу. Нет, не из-за жесткости или холодности сердца, а потому что знал: на Бяшу накатила волна, и она должна выкатиться обратно. Иначе, как терпеньем, не помочь. Вот и стоял, слушал витиеватые «у-у-у» и «а-а-а». Отлучился на минуту только тогда, когда гласные в грустной песне закончились. Принёс из шкафа белое полотенце с вышитыми подсолнухами и протянул Бяше:
-- Держи, кулёма…
Бяша не обиделась, не разревелась ещё больше (сама понимала: сколько можно?), а благодарно взяла полотенце и стала тщательно утираться. В кухне повисла такая тишина, что любая грусть умерла бы со скуки. Ещё несколько минут тишины и неподвижности. Затем Бяша расправила белое полотенечко и стала внимательно изучать подсолнухи – жёлто-коричневые шляпки в плетёной корзиночке, заботливо обёрнутые яркими зелёными листьями. И если очень-очень приглядеться, можно увидеть семечки...
-- Ого какие… -- тихонечко, словно сама себе, удивилась Бяша. – Красивше настоящих... А где ты их взял?
Борька с облегчением выдохнул: Бяше стало интересно – значит волна осталась позади. -- Савишна сегодня принесла, вместе с пшеничными оладушками. «На,-- говорит, -- тебе Борька полотенечко, я себе ещё вышью». Я ей возражать: «Зачем? Я же не барышня вышиванками вытираться!» А она стоит на своём: «Бери-бери, в хозяйстве пригодиться!». Как в воду глядела! – закончил Борька улыбаясь.
Бяша уже и думать забыла о слезах и о своей грусти, словно в Борькином рассказе волшебное слово услышала…
-- А оладушек совсем не осталось? – она подняла на Борьку полные вкусной надежды глаза.
Эту надежду обмануть было бы самым большим преступлением: даже если бы оладушек не осталось, их следовало бы испечь!
-- Остались, конечно! Тёплые ещё -- на печке стоят.
-- А масло есть?
-- А то как же?
-- А мёд?
-- А то ж!
-- Ой, Борька, а можно мы попьём у тебя чаю? Вприкуску с оладушками?
-- Так отчего ж нельзя? Конечно можно. Даже нужно – я уж и сам проголодался. Только вот… Борька обвёл взглядом загромождённую инструментами и деревяшками кухню со следами пыли на столе.
-- …убраться бы надо, а то и присесть негде? – закончила за него Бяша. Она окончательно пришла в себя, и вместе с улыбкой в ней проснулась Хозяйка. – Так чего стоим?

В считанные минуты под Бяшиным руководством кухня приобрела исключительно столовый вид. Деревянные чурки были аккуратно сложены у печки, молоточки-рубанки отправлены в старый чемодан, бездельно валявшийся в Борькиной кладовке, от стружки и пыли не осталось и следа. И теперь друзья-старатели, обвязавшись чистыми полотенцами (сколько их у Борьки? где он их берёт?), накрывали стол, нетерпеливо поглядывая на зелёный чайник с вишенками, который упорно не хотел радовать их кипятком.
-- А ты что такое собрался мастерить, если не секрет? – на чистую скатерть стали две румяные кружки из обожжённой глины.
-- Секрет. Но тебе скажу: я создаю Большую Деревянную Тайну! – ответил Борька, лукаво улыбаясь и выкладывая мёд в маленькую самодельную мисочку.
- О-о-о!.. – Бяшины глаза тоже стали похожи на эту букву. – А…подсолнухи на ней будут?
От неожиданности Борька чуть не облизал деревянную ложку с остатками мёда.
-- Подсолнухи? – переспросил он, когда Бяша отобрала ложку и аккуратно положила её на янтарную сладкую горочку, пахнущую липой. -- А почему именно подсолнухи? Может, лучше ромашки? Борька понимал, что несёт околесицу: в проекте его Деревянной Тайны вообще не было места цветам! Какие ромашки? Какие подсолнухи?
--Ну, можно и ромашки – тоже красивые… -- Бяша сказала это так спокойно и убедительно, что Борька засомневался: может и вправду цветы не помешают. Ведь задумывал он свою Тайну на радость…

К счастью, закипел чайник. Вместе с оладушками он отправился к столу. Бяша и Борька – следом. И дальше уже не было ничего интересного: они молча поиграли в игру «У кого больше щёки», а после, перемыв опустевшую посуду, отправились на улицу, где до самого вечера гуляли по Деревне среди тумана и сонных деревьев и домов.

На улице было тихо, и они разговаривали вполголоса, словно боялись разбудить большого снежного человека, который спал в лесу, укрывшись густыми еловыми ветками. Но это обстоятельство ничуть не омрачало настроения: на каждом шагу Борька и Бяша натыкались на забавные яркие воспоминания о своём знакомстве, о соседях, об общих посиделках и похождениях, отчего негромкая беседа то и дело прорывалась весёлым фырканьем.

Большая Грусть в этой маленькой кампании с самого начала чувствовала себя третьей - лишней. Что ж, и у неё есть гордость: «До свидания!». Ей тоже есть куда пойти. А хотя бы и в маленький серый домик, с ржавым колокольчиком на двери! Новый деревенский житель ещё, наверняка, не распаковал багаж и ничего не знал о блинных вечерах у Савишны, а потому был рад любому гостю...
                                                  Декабрь 2014 г.

Снеговик и лужа

1
Шёл по дороге Снеговик. Куда? Неизвестно. Снеговики и ходить не очень-то умеют, а отвечать за себя – тем более. Он шёл потому, что шёл и потому, что знал: ему надо!
Был Снеговик довольный: вокруг светло – день-деньской, солнце не опасное – чуть тёпленькое, дорогая ровная, белая. Ни ветра тебе, ни дождя. И даже птицы, норовящие склевать морковку-нос, ничуть не раздражают: помахал метёлочкой -- они и разлетелись. А ты топай себе дальше, радуйся встречным деревьям и жизни. Словно ты и не Снеговик вовсе, а настоящий Снежный Человек! Сколько шёл Снеговик, нельзя было сказать. То место, откуда он был родом, давно осталось позади и только слегка угадывалось по серым чёрточкам крыш. И, если смотреть не по сторонам, а прямо вдаль, уже проглядывались расплывчатые контуры будущего пристанища. Но Снеговик, очарованный зимней сказкой вокруг, ничего этого не видел и не знал. Как не знал и того, что главное украшение любой дороги – яма. И чем больше она шириной и глубиной, тем сюрпризистей. Вот ни за что не поверил бы он, что может наткнуться посреди пути на озеро! По его, конечно, меркам. А по нашим – на лужу. Огромную. Которую даже простому человеку не перейти, не то что Снежному. Это в небылицах Зима способна одним взмахом волшебной палочки всё укутать снегом и заледенить. А на самом деле есть тысяча вещей, против которых она бессильна. Ямы, заполненные стоячей водой, одна из них.

Снеговик даже растерялся: направо пойдёшь – деревья и непролазный кустарник, налево – то же самое, а двигаться прямо – совсем не вариант, потому что снегу испокон веков верная смерть от воды. Возвращаться назад? Да разве ж дорога назад водит? Нет, на ней всегда одна стрелка: вперёд! После таких размышлений Снеговик напрочь потерялся в себе и, где стоял, там и сел -- «на берегу», посреди дороги.

Он сидел у тёмной воды и пристально всматривался в своё белое отражение. Может так удастся измерить глубину озера и отыскать в нём дно? Ответ был очевиден и бесполезен, но глазки-угольки всё равно его искали. Голова склонилась так низко над лужей, что красное детское ведёрко с ярко-жёлтой бабочкой соскользнуло в воду и потихоньку стало в ней прятаться. К счастью, хозяин заметил свою тонущую шляпу и ухватился за пластиковую ручку раньше, чем ведёрко нырнуло в чёрную муть.

Ещё минуту Снеговик сидел с ведёрком воды на вытянутой руке. А потом вдруг вскочил и помчался к заросшей кустарником обочине: плюхнул воду под ноги изумлённым деревьям и снова побежал к луже. Потом ещё и ещё. Он воодушевлённо черпал стоячую воду крохотным детским ведёрком и поливал придорожные заросли: вода съедала снег до самой земли, но в лужу не возвращалась! Несколько раз Снеговику помогали проезжавшие мимо машины. Влетая в лужу на полном ходу, они создавали фонтаны, которые серыми каплями оседали в снегу по обе стороны дороги. От этого не вычерпанной воды становилось ещё меньше.

Но, как ни старался наш мастер дорожных работ, как ни торопился продолжить свой путь, ранние сумерки заставили его остаться на том же берегу. «Ничего, ничего! -- подбадривал он себя, устраиваясь на ночлег возле ёлочки. – Завтра ещё немножко поработаю, а там снова в путь!»

2
По ночной дороге ехал запоздавший грузовик. Водитель время от времени тёр пальцами уставшие глаза. До Солнцева оставалось немного -- километра два, однако каждый метр дороги давался с трудом. Внимание никак не хотело подчиняться воле, так и норовя упустить зверя, перебегающего дорогу, или пешехода без фонарика. Водитель противился сну всевозможными способами: пил воду, делал музыку громче, искал каналы на радиоприёмнике. Но пока единственное, что помогало не уснуть сию же минуту, – лицо сынишки, мерцающее на экране памяти. Он наверняка ещё не улёгся под одеяло и, подперев щёки, сидит у окна: вдруг случится чудо – приедет папа и сразу же позовёт его во двор лепить обещанного снеговика? Ну и что, что ночь? Можно включить свет в доме и на крыльце, если звёзд и луны будет мало!

Водитель виновато улыбнулся темноте снаружи и потянулся за водой, как вдруг рядом с колёсами нарисовался силуэт. Ноги с удвоенной силой надавили на тормоза, и в следующее мгновение шофёр был уже на улице. Он даже не почувствовал, что выпрыгнул из кабины прямо в лужу: все его мысли сосредоточились на том, кого он, наверное, сбил. Однако пострадавшего ни на дороге, ни на обочине не было.

Несколько минут хозяин грузовика неуверенно топтался на подтопленном снегу, оглядываясь по сторонам. Неужели померещилось? А когда глаза привыкли к темноте, он неожиданно узнал фигуру, мелькнувшую за окном: вот же она – лежит неподвижно у самой дороги, слегка прикрытая нижней еловой веткой, всего в паре шагов от него!

«Тьфу ты! Снеговик!» -- не то с облегчением, не то с досадой сказал водитель вслух. И тут же удивился собственному открытию: «Снеговик? Откуда?» За долгие годы вождения он ни разу не видел снеговика на пустынном участке дороги. Промокшие ноги сильно настыли, и хотелось скорее к печке, в кабину. Но беспомощного снежного человечка было почему-то жаль не меньше, чем собственных ног…

3
Кудрявый мальчишка лет пяти вот уже час как спал у окна. Постелью ему служило мягкое кресло, а подушкой рука. Он мирно сопел в ярко освещённой комнате под размеренное тиканье часов. Но, когда легонько стукнула входная дверь, подхватился и помчался в коридор, растирая по дороге ладошками заспанное лицо.
-- Па-а-ап! – с радостно-ликующим возгласом он бросился на шею родному человеку, насквозь пропитанному запахом машины и дорог.
-- Малыш, я опять поздно…Прости!
-- Ничего, у нас же есть завтра… -- прошептал счастливый щекастик в холодное отцовское плечо. -- Правильно, ты у меня большой умница!
-- Ты тоже.
Они молча-изучающе глядели друг на друга, словно пытаясь установить, кто же из них больше. Как вдруг старший широко улыбнулся:
-- А я тебе что-то привёз!
Такими словами в их маленькой семье попусту не разбрасывались, но кудрявый мальчишка с недоверием посмотрел на тощие карманы отцовской куртки.
-- Правда? – на всякий случай переспросил он.
-- Ага! – отец спешно снял грязную куртку и мокрые ботинки, и через минуту оба были в комнате, где у окна дремало мягкое кресло. Они вдвоём оттащили кресло в сторону и заняли зрительский балкон у окна.
-- Готов?
Ничего не понимающие детские глаза согласно мигнули и рука умницы-старшего отдёрнула занавеску: с улицы в комнату смотрел снеговик! Самый настоящий снеговик – с носом-морковкой, глазками-угольками, лысой метёлочкой и шляпой-ведёрком!
-- Ур-р-ра!!! – казалось, всё Солнцево проснулось от восторженного десткого крика.
Спотыкаясь и теряя на ходу огромные отцовские тапочки, мальчишка слетел с крыльца в снег и, кое-как докарабкавшись до светящегося изнутри окна, обнял долгожданного Снежного Друга. Снеговик, как и отец, пах машинами и дорогой, и от его белой курточки тоже веяло знакомым ночным холодом.
-- Я вернусь завтра, ты только никуда не уходи, ладно? – прошептал малыш и, смешно увязая в снеге, заторопился обратно в дом.
Они с отцом вскипятили воды и в полудрёме попарили ноги – обоим досталось от зимы. Затем съели по ложечке мёда, переоделись в тёплые пижамы и улеглись под одеяла.
-- Па? А Снеговик тоже спит?
«Конечно, спит, -- ответил сам себе умница-младший, потому что папа уже похрапывал,-- он же тоже человек, хотя и Снежный…»
Но Снеговик не спал. Стоял с закрытыми глазами и слушал, как где-то глубоко внутри выплясывает снеговичье счастье. И, может быть, впервые в своей снежной жизни понимал, куда ему было так надо: туда, откуда нет желанья уходить, туда, где тебя любят. Не вопреки тому, а именно за то, что Снеговик…
                                                  Декабрь 2014 г.

Гусеница и блокнот с Ёжиком



Зачем гусенице блокнотик с Бабочкой?
О-о-о! Много для чего! Ну, во-первых, там можно записывать – цифры или слова. А если слов нет – знаки. То есть самоизмеряться: сколько в тебе гусеницы, и сколько тебе ещё до Бабочки. Во-вторых, туда можно вносить всё то, что позволяет быть не гусеницей, по крайней мере, не чувствовать себя таковой: вереницы буковок с тайным смыслом и разные каляки-маляки. Ну, и в-третьих, если на обложке блокнотика Бабочка, то это уже не блокнотик, а зеркало с перспективой: любуйся и тянись к идеалу!

Вот сколько полезностей умещается в одном крохотном блокнотике! Но, кроме полезностей, он содержит в себе немало красивостей: кусочек летнего солнца, запутавшегося в зелёных ветках, он же последний островок жёлтого песка у предстоящего оазиса, он же столешница из светлого дерева, увитая плющом… Нет, раз плющом, то не столешница, а стена какого-нибудь прекрасного особняка, величественно-светлого, как дом мечты. И повсюду кружева, кружева, кружева… Так что Бабочку сразу и не разглядеть. Хотя она весьма приметная: крылышки пестрят взаимоисключающим разнообразием – пятнами огня на фоне чистой черноты … В общем, я это к чему: блокнот с Бабочкой для гусеницы – идеальный подарок. И не понравиться он может только в одном единственном случае: если гусеница хочет большой блокнот с … Ёжиком. И чтобы Ёжик был не только на обложке, а и в уголке каждой страницы: вот он несёт на спине яблоко, вот сидит в обнимку с грибом, вот купается в листве и греется на солнышке, усевшись на пенёк, вот лезет на дерево, вот раскачивается на берёзовой макушке, вот протирает звёзды…

Только глупости всё это. Да, несомненно, глупости. Зачем маленькой гусенице большой блокнот с Ёжиком?
                                                  Февраль 2015 г.

Когда твоя Бабочка больна

Свершилось: она заболела. Снова. Вопреки здравому смыслу и логике вещей. Всё в природе ожило и потянулось к солнцу. А она сложила крылья и рухнула в прах, из которого вышла: в болезнь, питавшую её и питавшуюся ей на протяжении многих лет.

Да, так уже не раз бывало. Она лежала на сухом горячем песке с глазами, полными воды, и ртом, забитым пылью. Лежала и сгорала, от страха, что горит. Как будто рыба, выброшенная из воды. Вокруг одна за другой закрывались двери в мир, и она судорожно цеплялась за каждую, извивалась, как могла, чтобы увидеть хотя бы лучик света извне. Но сегодня что-то пошло не так. Ощутив, что падает, моя Бабочка закрыла глаза и рот, осознанно спланировав в страшную субстанцию. А чуть погодя мне пришло письмо:

«Я сделала странное открытие: болезнь привносит в обычную суету покой и тишину. Все переживания, которые ещё вчера накатывали волнами и взрывались фейерверками, с первыми симптомами недомогания уходят невесть куда, оставляя за собой чуть приметную рябь и размытые цветные пятна.

Больше ничего не хочется: ни новой очаровательной кофточки, ни красивой картинки из будущего, ни борьбы за чьё-то счастье, здоровье, успех. Ни погони за чистотой и уютом, ни поиска свежей струи, драйва. Меньше телодвижений. Меньше звуков и слов. А лучше и вовсе молчание. Вползти в тишину, как улитка в вой домик. Никаких телефонных звонков, голосовых сообщений, электронных писем. Я – рыбка, на дне аквариума. Не дельфин, не акула – просто рыбка, без прикуса и окраса.

Бесстрастные глаза-бусины не врут: сегодня во мне нет места для горячей любви и холодной мести, для правого возмущения и смешных обид, для сладких песен и горьких речей. Всё монотонно. Не обязательно серо, но неизбежно в одном цвете. Сиреневом? Мятном? Лимонном? Ни цветочков, ни горошков, ни геометрических фигур, ни животных принтов. Сплошная монохромная капсула.

Мне плохо и мне …хорошо. Хорошо, как никогда. Потому что вот она я – какая есть: рыба рыбой -- нагишом, в одних плавниках, с потенциалом в хвосте и короной, привязанной за хвост на верёвочку…»

И это письмо заставило меня улыбнуться. В самом деле, всего несколько дней. Корона оторвётся-затеряется, потенциал сквозь чешую просеется, плавники прочувствуют свою среду-субстанцию -- сиреневую, мятную, лимонную… А затем расправятся, словно крылья, воду из аквариума расплескают и взметнутся ввысь, унося за собою рыбку. Которая, к счастью, родилась из солнца. Бабочкой…
                                                  Март 2015 г.

Борька - красавчик

--Привет, Борька! Ты -- КРАСАВЧИК!
Бяша «повисла» на Борькиных воротах и с любопытством разглядывала длинные полоски скошенной травы вдоль двора. Трава уже пожелтела на жарком солнышке, и вчерашние прокосы напоминали песчаные дорожки, по которым Борька и Бяша бегали на речку и на луг.
Борька от неожиданности и смущения – никогда раньше Бяша не делала ему комплиментов! – чуть не наступил на грабли, которыми собирал сено в стожки. Он притворно кашлянул, чтобы выиграть время и собраться с мыслями, но всё равно ничего путного в ответ не придумал. И тогда ляпнул первое, что пришло в голову:
--Да что ты говоришь?
Сказал и сам удивился, как легко и озорно прозвучало.
--Это не я говорю, а Панфутич.
--Так и говорит?
--Ага. «Бяша, -- говорит, -- Борька твой – красавчик! Так ловко косой машет, без устали. И полдня не прошло, а он уже и двор, и участок в порядок привёл! То ли ещё будет, как стоговать начнёт!»
Борька улыбнулся довольный.
--А о тебе Панфутич что говорит?
-- Говорит, что я ОВЦА.
Борька остолбенел: от кого от кого, но от Панфутича он никак такого не ожидал. Чтоб вот так, в лоб, без подготовки, горькую правду сказать! Да не кому-нибудь, а Бяше!!! Однако сама Бяша мало походила на обиженную овечку. Она как ни в чём не бывало жевала краснобокую вкусняшку, которую только что сорвала с груши, растущей у Борькиных ворот. Увидев Борькино замешательство, она решила добавить деталей в свой рассказ.
-- «Борька, твой, -- говорит, -- красавчик. А ты, Бяша, овца: вместо того, чтобы ему помочь, по соседям бегаешь и чужими делами занимаешься».
--Ого! – Борька изумился ещё больше. --А ты ему что ответила?
--А я ему говорю: « Вы, Панфутич, может и ёж в сединах, однако ж, не всегда всё в точности понимаете. Вот если я Борьке в его делах помогать стану, какой же он будет «красавчик» -- обычный телёнок, таких на земле пруд пруди. А вот если он САМ! Тогда да! Тогда каждый заметит, что Борька – КРАСАВЧИК!»
Бяша умела удивлять. И Борька представил Панфутича, услышавшего такую нотацию. Представил и рассмеялся. Бяша тоже, насколько могла, улыбнулась: смеяться мешала груша во рту. А когда веселье поутихло, Борька осторожно поинтересовался:
-- Бяш, а ты и вправду на «овцу» не обиделась?
-- Обиделась, конечно, -- прошамкала Бяша, обгрызая у груши хвостик. – На овцу обиделась, а на Панфутича -- нет. На него сегодня обижаться нельзя.
-- Это почему?
-- Он сам весь в обиде: в лес неудачно сходил. Представляешь, напоролся на кусок ржавого железа! Та-ак лапку поранил! Я бы сто раз разревелась, а он молодцом -- терпит, молчит, только когда сильно больно -- ругается. Я ему примочку – а он мне «овца!». Так что ж – пусть ругается. Лишь бы поправился скорей. Лето вон на исходе. Скоро гриб…
Бяша оборвала свой монолог на полуслове и испуганно поглядела в сторону своего дома.
--Грибы, Борька, грибы!!! – вдруг завопила она, обернувшись. – Я же пирожки с грибами оставила в духовке!!!
С этими словами она помчалась домой. «Вот овца! Вот овца!» -- доносились до Борьки запыханные причитания. Борька улыбнулся им вслед и снова взялся за грабли: Бяша права – лето на исходе, и надо всерьёз заняться запасами корма на зиму. Он ворочал сухую траву и думал о Панфутиче, Бяше и их разговоре. А если бы на месте Бяши был он, Борька, что бы Панфутич сказал ему? Борька представил большое плетёное кресло, в котором любил «болеть» ёж, деревянную миску с травяным отваром и себя с льняным полотенцем в руках.
«Бяша у тебя, Борька, КРАСАВИЦА! -- сказал бы, наверное, Панфутич. – Ещё и полдня не прошло, а она уже в доме прибралась, пирожков налепила, меня проведала-полечила, тебе поулыбалась и баек нарассказывала. И всё сама, и всё бегом». Борька согласно кивнул бы головой и аккуратно приложил бы мокрое полотенце к раненой ёжикиной ноге: «А обо мне что думаете, Панфутич? Я-то, я-то каков?» «А ты, Борька, хоть и телёнок, но, как и я в молодости, -- барашек барашком. Такая красавица подле, а ты хоть бы раз ей об этом сказал…»
                                                  Август 2015 г.

Капустная шарада

--Ой, Борька, ума не приложу: что с этим делать?..
Борька поморщился: вот тебе и поработал! Нет, Бяша всегда была ему в радость. Не в радость было отрываться от любимого дела в самый его разгар! Борька нехотя вылез из-под старой телеги, что стояла посреди двора. Он нашёл её сегодня под грудой хлама в сарае и решил, во что бы то ни стало починить. Пускай дерево стало седым от давности, прохудились бортики, и отвалилось колесо – телега в хозяйстве вещь нужная, и над ней стоит потрудиться.
--И тебе привет, Бяша, -- проворчал столярных дел мастер, вытирая пот со лба обратной стороной рабочего фартука.
Солнце висело прямо над Борькиной макушкой. Бяша сидела в траве около телеги и, склонив голову на бок, смотрела, как лучи золотили рыжий чубчик, глаза–жёлуди и плямистые бока Борьки. Она даже не заметила, что её белая вязаная панама сползла, открыв миру прозрачное, никогда не загорающее ухо. Зато заметил Борька. И панаму, и ухо, и целую охапку капустных листьев, которые Бяша бережно прижимала к себе. Картина с условным названием «Капустная фея» его так позабавила, что от недавней досады не осталось и следа. Он едва удержался, чтобы не рассмеяться.
-- Так что, говоришь, стряслось? – поинтересовался он, усаживаясь рядом.
Бяша смущённо спрятала ухо под панаму и принялась теребить капустные листья.
--Ума, говорю, не приложу, что мне с этим делать …
До сегодняшнего дня Борька даже не подозревал, что обычные капустные листья могут так усложнять чью-то жизнь.
--Съесть не пробовала? – полушутя посоветовал он.
--Съесть – скажешь тоже… -- отозвалась Бяша .—Это ж несъедобное…
--Так отдай кому-нибудь. Может, что тебе не съедобно, другому, наоборот, по вкусу придётся.
--Нет, Борька, оно никому несъедобное.
--И мне?
--И тебе тоже. Да у тебя самого такого добра навалом.
Борька удивился: откуда у него капуста, если в огороде, кроме травы, ничего не растёт? Да у него, если так разобраться, и огорода-то нет… Но спорить не стал.
--Ладно, --согласился он. – Навалом так навалом. Я одного только не пойму: раз всё это ни себе, ни другим, то зачем столько набирать?
--Так я вроде и не набираю. Оно как-то само приходит…
«Вот так счастье: вруля и жадина!» -- Борька очень внимательно посмотрел на Бяшу, словно пытаясь прочитать по мордашке, чего же он ещё не знает о своей подружке. Однако попытка оказалась тщетной: в тот самый момент Бяша заметила бабочку – та-а -акую кра-а-асивую! -- и засияла восторгом. Восторг сменился умилением, умиление – отрешённостью... И Борька обречённо подумал, что читать Бяшу – слишком сложная азбука. Не стоит, пожалуй. Пусть будет, как есть: Поле Чудес. Рано или поздно барабан закрутится, и нужная буква откроется сама собой.

Борька был прав: глядя на Бяшу, невозможно было представить, о чём она думала. Может потому, что мысли её были слишком просты для раскладывания по полочкам. Например, когда она видела бабочку, то думала не обо всём на свете, а о бабочке: как она неподдельно красива, как легко кружит над землёй и меняет один цветок на другой. Теперь вот Бяша думала о хрупких разноцветных крылышках, мелькавших перед глазами, о том, что если бы её собственная шерстяная шубка сделалась тоньше и легче, она бы тоже могла, пожалуй, стать бабочкой. Бяша закрыла глаза и попыталась представить себя – маленькую розовощёкую овечку – парящей в воздухе.
--Э-эй! Ты не уснула?
Борька окликнул её совсем тихо, почти шёпотом. Но для Бяши этот шёпот прозвучал как гром. Она вздрогнула и залилась стыдливым румянцем.
--Засиделась я – домой пора, -- заторопилась она вдруг. – Вон солнце уже вниз покатилось, а тебе ещё телегу чинить.
Словно забыла, зачем пришла к Борьке и о чём они говорили до этого. Поднялась с травы, не выпуская из объятий капустные листья:
-- Побегу голубцы делать. Придёшь на ужин?
--Приду, наверное…--- ответил Борька неуверенно.
--А почему -- наверное? – удивилась Бяша.
Её удивление можно было понять: Борька обладал отменным аппетитом и обычно сходу принимал любое предложение подкрепиться. Однако и Борька «мялся» не просто так.
--А ты голубцы во что заворачивать собираешься? – настороженно полюбопытствовал он.
--Ну, во что голубцы заворачивают? В капустные листья, конечно.
--В эти самые? – Борька ткнул в лопушистый зелёный букет.
--В эти самые, -- согласно кивнула Бяша. – Савишна для меня самые лучшие выбрала.
--Странно…
--И ничего странного здесь нет. Это ты сегодня какой-то странный!
--Я странный??? – возмущение взяло над Борькой верх. – Ты же вот только сама утверждала, что это всё НЕСЪЕДОБНОЕ и ты не знаешь, что со всем этим делать!
Бяша окинула Борьку с ног до головы совершенно непонимающим взглядом, нахмурила лоб, пытаясь что-то припомнить, и вдруг расплылась в широкой улыбке:
--Так я ж не о листьях говорила!!!
--Не о листьях?..— Борька вконец растерялся. – А о чём тогда?
Вопрос остался без ответа: Бяши и след простыл. Белая панама мелькнула у жасминового куста в соседнем дворе и тут же спряталась за скрипнувшей дверью.
--Пошутила что ли?.. – Борька покрутил в руках молоток и в раздумьях полез под телегу.
Нет, Бяша не шутила. У неё и в самом деле «стряслось»: каждый день, сражаясь со множеством нахлынувших дел, она что-нибудь да не успевала. И ей обязательно нужен был кто-то, кто бы сказал, что с этим делать…
                                                  Август 2015 г.

Как Бяша и Борька ходили уточку искать

В Любяшево пришёл вечер. Солнце скатилось за лес, на небе робко заблестела первая звезда. Борька сидел за столом и старательно выскребал из миски остатки вишнёвого киселя. Большая ложка неспешно скользила по деревянному донышку. Тихонько тикали часы на стене. Через открытое окно с улицы в кухню залетал полусонный шёпот деревьев. Тяжёлый трудовой день остался позади, и Борька, уставший, но довольный, наслаждался заслуженным отдыхом -- не торопясь ел любимое лакомство и мечтал, как вытянется на своей лежанке, мягкой, сладко пахнущей сеном. Вдруг у него за спиной раздался странный шум: сначала что-то отчаянно зашебуршало, заскребло по стене и окну, а после зловеще задышало и засопело в рыжий Борькин затылок. Внутри у Борьки похолодело, он покрепче вцепился в ложку. Однако дать отпор невидимому врагу не успел: возня прекратилась, и неизвестный выдал себя – до боли знакомым голосом:
--Ой-я-ёй!..
Большая деревянная ложка упала на стол. Борька обернулся. На подоконнике сидело белое пушистое облако – одна нога на улице, а вторая на кухне – и большими немигающими глазами смотрело на Борьку.
--Ой-я-ёй! – повторило облако. – Мне кажется, или я застряла?
-- Бяша! – выдохнул Борька и добавил с укоризной: – В окно–то чего лезть? Напугала же!
Бяша, несмотря на неудобство своего положения, расплылась в озорной улыбке:
--Ы-ы-ы! Страшно? А незачем втихаря кисели лопать!
--Скажите-ка, -- проворчал Борька, отцепляя Бяшину шубку от ржавого гвоздя, торчащего из рамы, -- кисели втихаря есть нельзя, а по чужим окнам лазать можно…
Почуяв свободу, Бяша ловко развернулась на подоконнике и спрыгнула на пол. Она с достоинством расправила слегка примятую шубку и уселась на любимую табуреточку.
-- Не преувеличивай, Борька! Я не в чужое окно лезла, а в твоё. И через окно потому, что к тебе через дверь пока достучишься, всё Любяшево можно на уши поднять. А у меня ДЕЛО! Все ДЕЛА, которые Бяша тащила к Борьке, были под грифом чрезвычайной секретности и важности, а потому заниматься ими следовало безотлагательно. Борька с сожалением посмотрел на миску, в которой краснелось немного ароматной кашицы: какой уж тут кисель!
Да, никто не знал так Бяшу, как Борька. Но и Борьку никто так не знал, как Бяша.
--Ты ешь, ешь! – разрешила она, перехватив Борькин взгляд.—Я не спешу!
--Правда?— засомневался Борька.
--Правда, -- подтвердила Бяша.
Борька, конечно, ей не поверил: раз не спешит, чего так поздно заявилась? Однако подсел к столу и принялся за кисель.
-- Не томись уже -- выкладывай свой секрет, -- сказал он через пару ложек тоном сытого и довольного жизнью телёнка.
Повторять дважды не пришлось. Бяша перестала раскачиваться на табуреточке и, выдержав паузу, выдала:
-- Ой, Борька! Я сегодня… птицу слышала!
Большая деревянная ложка на мгновенье повисла в воздухе и вернулась обратно в миску.
--Птицу? -- озадаченно переспросил Борька.
--Птицу, Борька, птицу, -- повторила Бяша, но объяснять ничего не стала.
В окрестностях Любяшева птиц водилось великое множество. Они пели свои птичьи песни круглый год. Пели так, что не услышать их было невозможно. Борька зачерпнул киселя и пожевал, обдумывая следующий ход. Если сказать «Ну и что?», Бяша обидится. Непременно. Потому что к лучшему другу она приходит с лучшими открытиями. Похвалить или просто одобрить тоже не годится: «дело» закончится, так и не начавшись. А по Бяше видно, что ей ну очень хочется, чтобы Борька выудил из её нелепиц глубину.
-- А что за птица? – Борька не нашёл иного выхода, как только начать разматывать загадочный клубок.
-- Я так точно не скажу… -- на секундочку смутилась Бяша. – Но, по-моему, уточка…
--Уточка, говоришь?..
Нет, клубок не желал распутываться: Бяша никак не могла слышать уточку, по той простой причине, что ни одной уточки в Любяшеве не было. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Уж кому как не Борьке – первому жителю этого земного уголка – знать! Но высказать вслух свои сомненья Борька не успел, потому что Бяша, потеряв вдруг терпение, затараторила:
--Понимаешь, Борька, я и сама сначала удивилась: откуда в наших краях уточка? Раньше же не было – ни видно, ни слышно. Потом засомневалась: может уточка и объявлялась, а я её просто не видела и не слышала – болтаю же безумолку со всеми и обо всём, вот и не приметила. А потом прислушалась, и поняла, что это не просто уточка. Она так странно пела своё «кря» … Бяша прервалась, подыскивая нужные слова, --- … словно у неё ангина и ей от этого очень грустно и обидно!
-- Это как? – осмелился перебить её Борька ради пользы следствия.
-- Примерно так…
Бяша стала на табуреточку, выпрямилась во весь овечий рост, закрыла глаза, вытянула шею вперёд и глухо, натужно затянула: «Кгу-ху-ху! Кгу- ху-ху! Кгу-у-у!». Получилось очень проникновенно и убедительно. Так, что Борька расхохотался -- широко и раскатисто, на всю избушку. Бяша с табуреточки наблюдала, как ходили от смеха плямистые Борькины бока, и не могла понять, что же такого смешного она сказала? Что вообще может быть смешного в чьей-то болезни?
-- Прости, Бяш, --не удержался, -- наконец угомонился Борька. – Если уточка пела в точности, как ты только что показала, то у неё не ангина, а кризис средних лет с симптомами старческого кашля.
--Да ну тебя, Борька!—Бяша обиженно надулась.—Я же серьёзно!
--Я тоже, -- улыбнулся Борька. – Сложно поставить диагноз уточке, которую даже не видел. Бяша только этого и ждала:
--Так давай найдём её и убедимся!
--Сейчас?
Бяша согласно кивнула.
--Ночью???
--И ничего не ночью. – Бяша пригляделась к часам на стене. --Твоя кукушка-полунощница ведь ещё не объявлялась, так?
--Ну...
-- То-то же! Значит, ещё не поздно. А если кому-то темно и страшно, -- Бяша многозначительно посмотрела на Борьку, -- можно фонарик взять.
--Ишь ты какая смелая! – подтрунил Борька.—А где мы искать её будем, сыщик? По всей деревне с фонариком пойдём?
-- Зачем по деревне? Мы к озеру пойдём: она оттуда, кажется, голос подавала...
Борька вздохнул, облизал кисельную ложку и вылез из-за стола.
-- Ладно, идём. К озеру так к озеру. Зря что ли кисели лопаю?
***

Они миновали пустующую полуразрушенную лачугу по соседству с Борькиной избушкой и свернули налево – на широкую длинную дорогу, ведущую к озеру через молодой лес. Земля здесь была не укатанная -- ноги то и дело проваливались в тёплый ещё песок.
--Ползём, как верблюды в пустыне…-- занудел Борька, пройдя треть пути.
-- Чур, ты -- большой верблюд, а я -- маленький! – Бяша так радовалась Борькиной компании и общему ДЕЛУ, что легкомысленность била из неё ключом. – И вообще-то не в пустыне, а в оазисе – деревья же вокруг! А скоро и вода будет!
--Скорей бы уже, а то весь лоб мокрый… -- не унимался Борька.
--Тяжело, да? – посочувствовала Бяша. – Может, тебе не надо было так много киселя есть?
-- А может, не надо было его так много варить? Притащила целую миску: ешь, Борька, расти большой и сильный, уважь мои труды! -- закипел «большой верблюд». – Ценою собственного живота спасаю плод её стараний, а она ещё и дразнится!
Праведный Борькин гнев не произвёл на Бяшу абсолютно никакого впечатления.
--Так я тебе на целый день варю, -- сказала она добродушно, -- а не для того, чтобы ты вечером всё за раз съел.
--Ну, уж извините, как получается, -- угрюмо бросил Борька, и дальше пошёл молча.
Бяша тоже умолкла, погрузившись в водоворот собственных мыслей, а чуть погодя отозвалась:
-- Борьк, а Борьк? Ты как думаешь: верблюды кисель едят?
У Борьки задрожали губы от смеха, рвущегося наружу. «Вот почему так всегда: хочешь проявить характер, а она ляпнет что-нибудь – и всё на смарку?» -- подумал Борька, однако стоически промолчал. Бяша, не дождавшись ответа, сделала вывод сама:
--Я думаю, не едят. Из чего кисель в пустыне варить?
Дорога была долгая, Бяше никто не мешал, и она делала открытие за открытием.
-- Борька! Получается, ты не верблюд! А если не верблюд, то кто?
«Маленькому верблюду» очень хотелось видеть рядом кого-нибудь своего – из пустыни.
--Борька, может, ты будешь… кенгуру? Похоже ведь: переступаешь с ноги на ногу, а кисель в животе «блум-блум» -- как в сумке!…
--Выдумала тоже – кенгуру. Кенгуру в пустыне не водятся, -- сдался, наконец, Борька.— И кисель, полагаю, они тоже не ...
Милая глупая болтовня оборвалась на полуслове: со стороны озера донёсся тот самый звук, который Бяша признала зовом болящей уточки, а Борька до этого момента (если совсем уж честно) считал не больше чем плодом Бяшиного воображения. До озера было ещё далеко, но голос, глухо и надрывно выводящий непонятную мелодию, слышался очень отчётливо.
-- Я же говорила! – Бяша, засветилась от счастья, словно фонарик, и нетерпеливо затопала на месте.
– Пойдём скорее, пока уточка не умолкла!
--Погоди торопиться,-- одёрнул её Борька и снова прислушался. – С чего ты вообще взяла, что это уточка? Вдруг это заплуталый дикий зверь? Ты представляешь, какие они опасные?!
-- Так и мы не робкого десятка. А если что – ноги есть: пустимся вспять—ни один зверь не догонит! Идём?
--Ага, далеко убежим по такой дороге,-- Борька вытянул ногу из сыпучего песка. – Движемся сколько, а ещё и половины не прошли. Может, вернёмся, пока не поздно? А утром отправимся искать твою уточку. Если, конечно, это уточка…
Возможно, с точки зрения здравого смысла Борькины сомнения и увещевания в этот момент были вполне оправданы. Но Бяша их не понимала и не хотела принять: быть так близко к цели и отступить?
-- А знаешь, Борька, ты прав, – холодно-спокойно сказала она вдруг. -- Возвращайся домой: утро вечера мудренее. А я пойду одна. И если ОНО меня не съест, утром встретимся, и я тебе всё расскажу. А если съест … ты так ничего и не узнаешь! Но это будет не моя вина.
С этими словами она снова пустилась в путь, заметно прибавив шагу. Борька остался стоять посреди дороги, окутанной густым пологом сумерек. Он глядел, как уплывает в ночь белое пушистое облако, и злился: на себя, на упрямую Бяшу, на всю эту глупую затею. Злость придала сил и решительности: он в два счёта перегнал одинокую овечку и преградил ей путь:
--Одну не пущу! Если дальше, то только вместе. Идёт?
--Идёт! – с радостью и без колебаний согласилась Бяша. Потому что даже самым независимым овечкам страшно ходить во тьме в одиночку.
Остальная часть пути оказалась намного легче: земля всё больше попадалась твёрдая, а после и вовсе пошла трава. Стало светлей: небо над головой усыпали звёзды, откуда-то выползла луна, похожая на откушенное яблоко. Бяша кинулась строить предположения, кто и как умудрился покусать вселенский ночной фонарь. Великаны с того края земли, хищные рыбы с океанских глубин, голодные облака-барашки, которым не хватило небесной травы, – все они, по мнению Бяши, были на такое способны.
--Нет, эту луну покусал небесный ёж, -- сказал зачем-то Борька.
Бяше эта догадка очень понравилась.
--Такой, как наш Панфутич? – уточнила она.
- Копия.
--А почему всю не съел?
-- Хотел, да не успел: уснул раньше, чем дожевал отгрызенный кусок…
Деревья у дороги стали выше и толще, трава щекотала коленки, корни, выступающие из-под земли, сплелись в цельную полосу препятствий, а лучшие друзья всё шли и шли. Остановились они только на самом краю обрывистого берега, услышав всплески воды.
--Вот мы и на месте, -- с облегчением выдохнул Борька.
-- И что теперь делать? – Бяша растерянно глядела на густой кустарник и высокую, в рост, траву по всему берегу.
-- Ждать, -- ответил Борька. ---Другого варианта, боюсь, у нас нет.
--Чего ждать?
--Что уточка объявится. Или нас кто-то съест…
У Бяши при этих словах ёкнуло сердце, и она попятилась назад.
--Ты куда это? – подался к ней Борька. -- Сама же навстречу опасности рвалась!
-- Тогда до озера далеко ещё было…
--Ай да трусиха! А ещё меня бралась подначивать! – пристыдил Борька Бяшу и, почувствовав себя вдруг большим и важным, скомандовал: – Пошли уже, мелочь пузатая!
--Куда?
--В засаду!
Осторожно спустившись к водоёму, они наткнулись на дряхлую, перевёрнутую на бок лодку. --Вот тут и «окопаемся», -- на правах старшего решил Борька. Бяше не оставалось ничего другого кроме как согласиться. Очистив деревянный бортик от песка, они сели поближе друг к дружке (на всякий случай) и стали выжидать.
У озера царил покой. Изредка по верхушкам деревьев пробегал ветер и тогда листья отзывчиво шелестели, заставляя умолкнуть на время неугомонных лягушек. Когда шум вверху прекращался, у земли снова раздавалось лягушечье «ква-ква», смешиваясь с редкими всплесками. Луна, несмотря на надкусанный бок, хорошо освещала воду, откуда то и дело выпрыгивали любопытные рыбёшки. Было совсем не похоже, что в окрестностях бродит страшный голодный зверь. Но и уточка больше не подавала голоса.
--А если она уснула? – прошептала Бяша.
-- Значит, будем ждать, пока проснётся,-- тоже шёпотом ответил ей Борька.
К счастью, долго ждать не пришлось: на середине озера, у островка, поросшего камышом, раздались частые шлепки. Словно птица крыльями захлопала по воде.
--Уточка? – спросили в один голос оба, с ликующей надеждой глядя друг на друга.
Но если это и была уточка, то неизвестного роду-племени – толстопузая, в кафтане из длинной гладкой шерсти, с двумя огромными зубами под крохотным носиком и лапами вместо крыльев. Тяжело переваливаясь с боку на бок, она шла к островку с противоположного берега --прямо по лунной дорожке, не утопая в воде! – и несла на плечах какую-то палку. Добравшись до камышей «уточка» с минуту посидела неподвижно и молча, а потом поднесла палку ко рту… и над окрестностями полилась приглушённая грустная песня.
--Что это??? – уставилась на Борьку изумлённая Бяша.
--Не что, а кто… -- ответил не менее поражённый Борька. – Это, Бяша, и есть твоя уточка. Только зовут её … Бобёр!
--Бобёр??? – Бяша решительно ничего не понимала. – А он что здесь делает?
--Живёт, наверное. И песни поёт… или дудит … Как-то так… -- путаясь произнёс Борька, а, немного помолчав, добавил: -- Не стоит, пожалуй, ему мешать. Всё что нужно мы уже увидели. Пойдём?.. Борька вылез из укрытия и направился к дороге. Бяша послушно потопала за ним.

***

Половина обратного пути прошла в молчании: под звуки Бобровой дудочки каждый думал о своём. Борька был рад, что Бяша вытянула его из дому и её загадка разрешилась, да ещё таким неожиданным образом – они нашли нового жителя Любяшева и немного приоткрыли тайную завесу его жизни. Осталось только рассказать старшим и наведаться к Бобру всей деревенской семьёй. Сама Бяша никак не могла поверить, что всё, увиденное ею на берегу озера, произошло взаправду, а не во сне. Ей казалось, что Бобёр-дудочник, -- всего лишь отвлекающий ход, придуманный кем-то недобрым. Кем-то, кто очень не хочет, чтобы она, Бяша, нашла уточку. И вот они с Борькой идут домой – в свои уютные кровати, а бедная уточка осталась там, одна. И некому, некому ей помочь. Бяша даже обернулась на ходу: не видно ли уточки? Нет, уточки не было видно. Да и звуки с ночного озера тоже вскоре утихли.
--Э-э-й! Ты чего? – остановился встревоженный всхлипом Борька.
--Глупо как вышло… -- прошептала сквозь слёзы Бяша.
--Разве? – Борька был сильно удивлён.
--Совсем глупо…-- повторила Бяша.
--Да что ж тебя так расстроило, понять не могу?
--Уточка, Борька. Мы её не нашли…
Борька от неожиданности даже рот раскрыл: как не нашли? нашли же! – он сам видел и слышал. Просто уточка оказалась …немного иной.
Бяша снова всхлипнула. И тогда Борька сделал то, чего никогда раньше не делал: подошёл к ней -- очень-очень близко (даже замерли звёзды, так близко он подошёл!) и тихо-тихо прошептал: --Мы найдём твою уточку, если для тебя это так важно. Обязательно найдём. Ты мне веришь? Бяша взглянула на него и утёрла слёзы. Она поверила. Да и как не поверить такому близкому, который обещает достать звезду с неба – не славы ради, пред лицем самих звёзд?..

Сказка о Зелёном Человечке

Далеко –далеко, в одном вечнозелёном лесу, где неустанно поют свои заунывные песни старые ели и трепещут от страха молодые осины, жил-был Зелёный Человечек. С незапамятных времён жил он в землянке под вывернутой корягой, поросшей папоротником и мхом. Жил, как все люди: печку топил, воду носил, еду варил. А подкрепившись, отправлялся в чащу собирать вершки-корешки, грибы да ягоды. Ну и дрова, конечно, как же без них?

И не только жил этот человечек, как обычные люди, но и выглядел так же: две руки, две ноги, глаза, уши, нос, рот. Разве что росту был в локоток, и лицо его, зелёное, никак не старело. Каждый свой день рождения наведывался он к лесному озеру: не изменилось ли чего? И каждый год видел одно и то же: вихрастая шевелюра цвета молодой травы и ни одной морщинки у изумрудных глаз. Печалился Зелёный Человечек, ронял слезу в тёмную воду и шёл к себе домой. Чтобы в горьком одиночестве провести ещё один год.

Жил Зелёный Человечек скромно. Ходил он босиком по выбитому земляному полу. Спал на деревянных полатях, устланных сухой листвой и мхом, положив под голову еловую шишку. Ел за плетёным из прутьев столом, сидя на таком же плетёном стульчике. Из тёплых вещей были у него лишь рубаха, да штаны, да ещё кусок большого шерстяного платка, который ему посчастливилось найти однажды на кусте репейника. Где-то за печкой пылились сапожки, но потому и пылились, что обувать их было некуда и незачем – морозов и метелей в том краю не было, а дожди шли всё тёплые, грибные.

Отрадой и утешением для Зелёного Человечка были только… книги. Ими были уставлены все стенки в землянке. В дождь или после дождя, когда долго капало с деревьев, и ещё дольше просыхала трава, Зелёный Человечек зажигал тоненькую смолистую лучинку и забирался на свою постель с увесистым томом, размером со спичечный коробок. Страница за страницей разглядывал он яркие картинки, где улыбались и разгуливали в разноцветных нарядах румяные малыши со своими родителями, почтенные дамы и седые старики. Слово за словом разворачивались перед ним длинные и короткие истории о дружбе, любви, приключениях. Конечно, от этого Зелёному Человечку тоже было грустно, но то была совсем иная грусть. Как ночная темнота у моря подсвечивается маяком, так и зелёная человечья грусть подсвечивалась, благодаря книгам, надеждой. На то, что когда-нибудь случится чудо и Зелёный Человечек выйдет из глухого леса и вернётся в мир людей, хотя бы и совсем дряхлым стариком.

В один из дождливых дней, когда с неба капало с утра до вечера, а Зелёный Человечек по обыкновению грустил над любимыми книгами, в землянку под вывернутым деревом залетела божья коровка.
--Фр-р-р! – отряхнула она капли с красных крылышек прямо на книгу в руках Зелёного Человечка. – Ну и дождь! Давно уже такого не видали! – сказала она, усевшись на плетёный стульчик. Зелёный Человечек оторопел: сколько живёт он в этой лесной глуши, а говорящих букашек не встречал!
--Что, удивлён? – спросила божья коровка.
--Удивлён, -- ответил Зелёный Человечек. И собственный голос показался ему совсем чужим: за всё время жизни в лесу ему не представилось ни единой возможности обменяться с кем-нибудь хотя бы парой слов.
-- Тягостно, небось, в такой дыре одному? – гостья без стеснения разглядывала его скромное жилище.
--Ещё бы, -- вздохнул Зелёный человечек.
--И поговорить не с кем? – допытывалась божья коровка, пристально глядя на него. – Голос –то вон как скрипит, словно дверь несмазанная.
-- Правда твоя: до сегодняшнего дня не слышал ни слова, ни слова не сказал.
--И они… -- божья коровка кивнула в сторону книжек, -- … не помогают?
--Да как же не помогают? -- Зелёный Человечек любовно провёл глазами вдоль книжных полок. – Если б не они, совсем бы зачах и одичал.
Он хотел было закрыть книгу и поставить её на место. Но по страницам расползлись мокрые пятна, и потому книга повисла на верёвке, свитой из сухих стеблей травы, где обычно сушились штаны и рубаха после мытья. Гостье он ничего не сказал в упрёк, только спросил:
--А ты откуда? И как меня нашла?
-- Ты сразу гостью накорми, напои, а потом уже спрашивай! – бесцеремонно заявила божья коровка.
– Да не вздумай подсунуть какой-нибудь завалявшийся листок! Повкуснее чего мне дай, повкуснее! – прибавила она, поёрзав на стуле и усевшись поудобней. Зелёный Человечек подумал-подумал и подал ей тарелку земляники.
--И это всё? – недовольно поморщилась божья коровка.
-- Из вкусного, пожалуй, всё, -- сказал Зелёный Человечек.
--А из невкусного что есть?—поинтересовалась божья коровка.
--Невкусного у меня нет. Есть обычное-привычное: грибы, например, сладкие коренья, травица-кислица… -- стал перечислять Зелёный Человечек.
--Ладно, земляника так земляника, -- сказала божья коровка и подвинула поближе тарелку с ягодами, которая вскоре опустела.
-- Не густо, не густо, -- проворчала букашка, протянув лапку за последней ягодой. – Но хоть червячка приморила. А теперь мне бы отдохнуть с дороги. Отнеси –ка ты меня на свою постель!
Зелёный Человечек и в этот раз не рассердился на коровкину наглость: куда ей кровать, если и на стуле места замного! Вместо этого он послушно переложил божью коровку на свою постель и укрыл её куском шерстяного платка.
--Ты только тут сиди, никуда не уходи, пока я спать буду, -- заявила букашка Зелёному человечку и, увидев, что он подтянул стул поближе к лежанке, закрыла глаза.
Однако вскоре опять их открыла:
--Что-то не спится мне, надо бы историю какую рассказать на сон.
--Историю рассказать? – переспросил Зелёный Человечек. – А о чём тебе рассказать?
--А о чём хочешь, -- пробормотала божья коровка. – У тебя книжек много, так, поди, ты и историй много знаешь.
Зелёный Человечек растерялся: историй он читал очень, много разных, но никогда их не запоминал.
--Может, я лучше прочитаю тебе историю? – спросил он у божьей коровки.
--Ну, уж нет! Истории надо рассказывать, а не читать! – не отступала божья коровка.
Зелёный человечек подумал-подумал и наконец, сказал:
--Ну слушай… В одном городе жила одна хорошая семья – муж и жена. Они очень любили друг друга, но очень долго не имели детей. И вот однажды небо откликнулось на слёзные мольбы немолодых уже супругов и подарило им сына. Мальчик от рождения был очень красив, а когда подрос и стал говорить, все поразились его недетскому уму и взрослости суждений. Мать и отец благоговели пред ним, старались дарить ему самое лучшее, часто в ущерб себе. Они позаботились о том, чтобы сын получил хорошее образование. Мальчик учился блестяще. Он очень полюбил книги и к своему совершеннолетию стяжал звание мудреца. К нему потянулись за советом люди из разных концов земли. Сначала новоиспечённый мудрец принимал всех приходящих, потом выбирал только тех, кто приходил с важными делами, сулящими славу. А потом стал пренебрегать и ими, всё чаще проводя время с любимыми книгами.

И пришёл как-то к учёному юноше дряхлый старичок: волосы седые по плечам, как паутина, короткая худая бородёнка на сухом морщинистом лице, выцветшие голубые глаза под нависшими бровями. Стал старичок у порога, кланяется юноше и говорит:
--Беда у меня, мил человек! Уж не знаю, где совета искать. Привела моя наседка 13 цыплят – все жёлтенькие, один в один, а тот, что самым последним из яйца вылупился – чёрный, как моё платье. Жёлтенькие быстренько под материнское крыло забились, она всех обласкала, а к чёрному едва потянется – болит же сердце материнское! – тот сразу клевать её, а заодно и собратьев своих, кто под крыло попадётся. И вот уж сколько дней так: жёлтые цыплята, которых водит и кормит наседка, растут, добреют. А чёрненький уж еле на ногах стоит от голода, а всё хорохорится. Говорят, ты юноша мудрый не по годам, всех и вся можешь рассудить. Так скажи мне, будь добр, что с этим чёрным цыплёнком делать?
Позеленело от злости лицо у юноши-мудреца, да как закричит он на старичка не своим голосом:
--Смеяться надо мною вздумал, ничтожный старикашка??? По-твоему я всё это время мудрости книжной набирался, чтобы о цыплятах разговаривать? Пошёл вон! И никогда, слышишь, никогда, не переступай больше порог моего жилища!!!
Но не устрашился старичок разгневанного юноши.
--Воля твоя, -- говорит, -- добрый человек! Пойду я, коли ты так просишь. Только всё ж хотелось бы знать мне, как с чёрным цыплёнком моим быть?
--Вон!!! – завопил юный мудрец. – Пропади ты пропадом вместе со своим цыплёнком!
Тут Зелёный человечек замолчал. Божья коровка повернулась на бочок, лицом к нему, и, положив лапки под щёку спросила:
--Ну не дурак ли этот юноша?
--Ох, дурак! – сокрушённо ответил Зелёный Человечек. – Таких дураков поискать – не найдёшь!
Он закрыл глаза и по бледно-зелёным щекам потекли слёзы. Они текли и текли, словно отверзлось небо и решило смыть дождём все, что есть на земле. А когда кончились и Зелёный Человечек открыл глаза…

Да, он увидел, что сидит на мягкой зелёной траве, прислонившись спиной к стволу старого дерева в своём, знакомом с детства, дворе. Дрожащими бело-розовыми ладошками он ощупал вязаный джемпер песочного цвета и серые клетчатые брюки, из-под которых торчали носки мягких бежевых тапочек. «Не может быть», -- подумал Зелёный Человечек. В этот же миг траву ярко осветило солнце и неподалёку что-то сверкнуло – это было крохотное зеркальце. «Наверное, кто-то обронил. Надо бы вернуть… -- растерянно подумал Зелёный Человечек и поднёс зеркальце к глазам. Оттуда на него смотрели чуть выцветшие зелёные глаза из-под нависших седых бровей на лице, густо усыпанном морщинками.
--Дедуфка, ты фто -- жаболел?
Зелёный Человечек обернулся на голос. Рядышком стоял карапуз в костюмчике моряка и бескозырке с красной ленточкой. В руках у него был леденец, пахнущий земляникой. Зелёный Человечек хотел было ответить, что он не заболел, а наоборот выздоровел. Но в этот момент рядом с ними оказалась молодая женщина.
-- Вот ты где! – сказала она, пытаясь отдышаться от тревожного бега и поправляя белый шифоновый шарф в чёрный горошек, что выбился из-под жакета. – А я уже всю улицу обежала в поисках!
Малыш запрокинул голову и заулыбался маме во весь рот. Мол, да, я и не такое могу!
-- Вы нас простите! – обратилась к Зелёному Человечку мама малыша. – Пойдём! Не мешай дяде читать… -- сказала она сыну и они пошли к выложенной плиткой дорожке.
А Зелёный Человечек остался сидеть под деревом. С минуту он удивлённо смотрел на толстую книгу, что лежала раскрытой у него на коленях, а потом перелистнул пожелтевшую страницу.
«В город пришла весна. Она вернула уставшим от холода улицам жизнь. В доме номер 7 по улице Тополей появился на свет новый человек,» -- прочёл он там…
                                                  Ноябрь 2015 г.

Сказка о медведях

Жили –были два медведя. Они не приходились друг другу братьями, жили по разные стороны земного шара. И, наверное, никогда бы не встретились. Если бы не странное стечение обстоятельств. И если бы не слон.

Ни в какой сказке нельзя придумать, что двум абсолютно разным медведям захочется напиться воды из ближнего водоёма в одно и то же время. И что в это же время посреди знойной пустыни будет томиться от жары слон.

Но у жизни свои планы на всё живущее. Поэтому однажды утром, когда бурый медведь направился к лесной реке, а белый медведь пошёл к морю, слон очнулся в пустыне. У всех троих в голове была одна только мысль: «Пить!» Хотя потом появились и другие.

«Зачем было топтать столько овса?» -- думал бурый медведь, лакая воду из речки.
«Зачем было есть столько рыбы?» -- думал белый медведь, окунаясь с головой в море.
И только слон ни о чём таком не мог думать. Его голова в этот момент была забита непониманием: как он, слон из джунглей, оказался здесь, в пустыне? и откуда здесь две медвежьи морды – бурая и белая?
--Эй, медведи! – шёпотом позвал слон.
Медвежьи морды дрогнули и уставились друг на дружку.
--Медведь? Что с тобой? – удивился бурый, глядя на явно чужое отражение в воде --белое.
--Что с тобой, медведь? – изумился белый, глядя в чужие глаза на бурой морде.
И тут слон обозначил своё присутствие, легонько пошевелив ушами.
--Слон??? – в истерике завопили две медвежьи морды.
Хотя, казалось бы, откуда им знать, кто такой слон – они же, в отличие от слона, книжек не читали! Может, у страха глаза не только велики, а ещё и всеведущи?
--Ну, слон! Чего вопите-то?
«Зачем было столько овса топтать?» -- снова, но уже с отчаяньем, подумал бурый медведь.
«Зачем было столько рыбы есть?» -- мысленно вторил ему унылый белый медведь.
И оба снова стали пить воду.
--Не медведи, а ослы… -- выругался слон. Это был очень начитанный слон, и по-другому ругаться он не умел.
Услышав новое слово, медведи забыли о жажде и уставились на слона.
--Я осёл? -- переспросила бурая морда.
--Я осёл? – повторила за ней морда белая.
Переспросили по-доброму, просто для уточнения факта. Но слон спасовал. «Вот ты осёл! -- сказал он сам себе.—Лежишь в пустыне и обзываешь единственных на всю округу собеседников. Воды бы лучше попросил!»
Слон думал, что он думает. Но медведи всё слышали.
--Ты осёл? – спросили медведи в один голос.
--Я осёл, -- согласился слон.
--А мы?
-- А вы медведи.
Медведи снова принялись было за воду, но вдруг замерли: их снова накрыло волной недопонимание.
--А кто тогда слон? – спросили они слаженно.
--Я, -- ответил слон.
--А кто осёл?
--Я, -- ответил слон.
Медведи, казалось, получили исчерпывающий ответ. Всё понятно: Он – слон и осёл, а они медведи.
--Значит, Ты не медведь? – поинтересовались медвежьи морды напоследок.
--Не медведь, -- согласился слон. «Олени!» -- подумал он про себя. Ох, зря! Медведи же всё слышали!
--Олени? – завели они свою дружную шарманку. И когда только спеться успели?
--Ты олень? – спросил бурый медведь у белого.
--Ты олень? – повторил белый за ним.
--У-у-у! Как вы мне оба надоели! Я олень! Я!!! Понятно??? – закричал, не выдержав, слон.
-- Он олень … -- задумчиво протянул бурый медведь.
--Он осёл… -- следом отозвался белый.
--Я слон. Слышите? Слон! И закончим на этом!
Слон устало закрыл глаза. А когда открыл их снова… медвежьи морды всё так же дрожали в воздухе.
--Вы не ушли? –обрадовался слон.
--Нет, слон, мы не ушли. Мы сидим и смотрим, как ты лежишь по уши в песке, -- сказал бурый медведь.
--Смотрим и думаем, ты пить не хочешь? – дополнил его белый.
Слон растрогался.
--Какие же вы … медведи, -- вовремя спохватился он. – Конечно, хочу!
--А чего не пьёшь?
Медведи в этот раз оказались очень разговорчивыми. Но не более.
-- А вы разве видите здесь воду?
--Нет.
--Так как же я могу пить, если здесь нет воды.
-- И правда, как?… -- протянули медведи и уткнулись носами каждый в свой водоём.
-- То есть вы не хотите мне помочь?
-- Хотим, -- выглянул из воды бурый.
--Хотим, -- отозвался тут же белый.
--Так помогите уже! Дайте воды!
--Но как мы дадим тебе воды, если у тебя её нет?
--Так вы мне вашей дайте. Зачерпните, откуда пьёте, и дайте! – разволновался слон.
--Держи, --сказал бурый медведь и протянул к слону лапы с речной водой.
--Держи, -- сказал белый медведь и протянул в лапах морской воды.
Но слон не успел и слова сказать, как вода из лап испарилась. Точнее пролилась. Медведи попробовали ещё раз, и ещё. И снова впустую. Призадумались они.
--Надо сюда тебя, слон, -- сказал, наконец, бурый медведь.
--Надо сюда тебя, слон, -- вторил ему медведь белый.
--Но как мне к вам, если вас тут нет? – растерялся слон.
--Держись, -- сказал слону бурый медведь и протянул ему лапу.
--Держись, -- сказал слону белый медведь и тоже протянул ему свою лапу.
Ухватился слон за обе лапы, а медведи его как рванут на себя!
--О-ё –ёй! – заверещал слон, --Пустите, вы же меня на пополам разорвёте!
Ну да, медведи как-то не подумали, что протягивают слону лапы с разных сторон земного шара. А слон и не подозревал, что они пьют воду из разных водоёмов. Не вышло.
Слон снова закрыл глаза. «Ну вот, вроде и не один, а одиноко-то как! И пить хочется так, что сил нет ...»
И вдруг он услышал, как странно стал шепотеть песок вокруг. «Проваливаюсь вглубь, -- подумал слон, и открыл глаза, чтобы в этом убедиться. Но вместо зияющей черноты вокруг себя он увидел… капли дождя!
--Дождь, -- замахал ушами слон. – Дождь!!! – закричал он что было сил, и вскочил на ноги, удивляясь, как же ему раньше не пришла в голову эта идея – встать и идти навстречу воде.
--Дождь! Дождь! – прыгал, не унимаясь, слон. Там, где упали капли дождя, прорастала трава и дикие цветы. Они как могли, уворачивались от ног разгулявшегося слона. Но слон не сразу увидел цветы под ногами. Он, зажмурившись от наслаждения, пил прохладную дождевую воду, что щедро лилась на землю, и купался в ней. Он понял, как оказался в пустыне: просто ему захотелось пить, и шестое чувство привело его в место, где, судя по книжкам, не должно было быть воды вообще, где были все шансы погибнуть от жажды, но где с вероятностью в 1% могло произойти чудо. И оно произошло. И вот он посреди цветущей пустыни счастливый и полный жизни, как никогда.
Отсутствие медведей слон заметил тоже не сразу. Как медведи не сразу заметили отсутствие слона. Они недоумевали по другому поводу: каждый из них смотрел в свою воду и видел в ней своё отражение.
--Ты медведь? – спросил у себя бурый.
--Ты медведь? – эхом повторил на том конце земли белый.
И каждый из них пришёл к выводу, что он медведь. Потому что никого другого, кого бы можно было назвать этим словом, рядом не нашлось.
Тяжело волоча наполненные водою животы, они угрюмо плелись к своим жилищам.
--Зачем было есть столько овса? – думал бурый медведь, идя по лесной тропинке.
--Зачем было есть столько рыбы? – думал белый медведь, утопая в снегу.
«Кто знает, может вы ещё встретитесь, -- подумала каждая из трёх птиц, сидящих на дереве -- у лесной берлоги, у ледяной скалы и посреди цветущей пустыни. – Вон ведь какая выросла трава вокруг слона и ой, как много он её ест…»
                                                  Ноябрь 2015 г.

Радуги

Сонюшка рисует радугу. От края до края неба. Небо у Сонюшки голубое, а радуга – белая.
-- Разве тебе нечем разукрасить её? – спрашиваю.
-- Рано ещё, -- отвечает Сонюшка и высыпает из коробки на пол все свои сорок карандашей. Она спокойная и сосредоточенная. Неспешно перебирает пальчиками цветной стожок, вытаскивая по одной краски для радуги: красный, оранжевый, жёлтый...
А я удивлена не на шутку. Мне не терпится проникнуть в чужую тайну.
-- Почему рано-то? – снова пристаю с расспросами к Сонюшке.
Теперь Сонюшка удивлена. Не меньше моего. Глядят на меня большие синие глаза, недоумевают, и от этого волнуется веснущатая рябь на крохотном носике. Наконец Сонюшка переводит взгляд на рисунок и, деловито заложив выбившуюся из хвостика прядь за ушко, объясняет. Терпеливо и снисходительно, словно дитяти малому.
-- Радуга только что проснулась. Ей сперва умыться нужно, зубки почистить... – призадумалась и добавила: -- Зарядку сделать, кровать заправить. А потом уже можно и пижаму снимать, платье нарядное надевать...
-- Вот как ... – растерянно бросаю я.
Это всё, что я могу сказать. Мне, большой годами и званиями в мире искусства, вдруг становится не по себе в кампании четырёхлетнего художника-творца –и стыдно, и досадно. Когда, когда пришла чувственная близорукость? Как случилось, что на процесс творения «по образу и подобию» наклеен ярлык «детские каракули»? Как выпало из памяти, перегруженной названиями шедевров и именами деятелей, что все мы, человеки, -- тоже Радуги, «по образу и подобию» Творца?
Нам бы мир вбирать от края до края. Нам бы из белой пижамы в платье семицветное наряжаться. А мы, едва ополоснув лицо и почистив зубы, надеваем поверх пижамы серый халат. Не сделав ни одного движения душой. Да что там... Даже не проснувшись.
                                                  Март 2016 г.


В. Танюкевич "Уходящая в осенний день"

Уходящие в осенний день

(Размышления у одноименной картины)
                            Рукам мешали ветви,
                            Листва запуталась у ног,
                            Завял упавший дождь -
                            Затих в звучании и убежал.
                            И я ушел, скучающий…
                            И ты пропала… (В. Танюкевич)
И он ушёл. Ему наскучило глядеть на другой берег. А она, объятая пламенем, осталась стоять у деревянного моста над рекой времени.
Чинно лежала глубокая вода в берегах, тёмная, леденящая. Дерзко плясал огонь у её ног, пряча за раскалённой дымкой город Вечности. Неумолимо отдалялась от моста тень одинокого путника. Она молча плакала – градом сыпались из глаз живые цветы. А он всё не мог понять, как же так быстро завял дождь. Она молча заламывала руки – сплетались в венок пальцы-ростки. А он всё недоумевал, почему так мешают ветви.
«Пропащая...» -- шептали глупые деревья и сыпали, сыпали к её ногам листву. А ветер в ответ поднимал вверх обугленные ошмётки её платья, чтобы осыпать ими осенний парк. «Какие необычные листья!...» -- восхищался он. Откуда ему было знать? Громко стучала трость по камню и подбитые каблуки. «И как же трудно по ним идти, -- удивлялся он листьям, -- так и липнут к подошве...»
Откуда ему было знать? Он наслаждался свободой. Он был рад, горд собой, что так умело уходит от скуки. Ведь главное – не привязаться, не увязнуть. Главное, держаться потайной тропы посреди обыденного болота.
***
Он оставил трость в углу и устало опустился на край деревянного помоста, выкрашенного в цвет ржавчины. Вот, он в надёжном убежище – в своём театре теней. И сцена, и светильники, и декорации – всё создано уверенной и любящей рукой, его рукой. Он мастер здесь, он вдохновитель жизней и вершитель судеб. О долгожданный покой!..
Мог ли он не знать, что рампа станет не светить, а жечь? Что муляжи кирпичных стен вдруг превратятся в каменные своды замков? Что под ногами закачается земля, а под подмостками захлюпает вода?
Мог ли он не знать, что в зрительном зале, тонущем в полумраке одиночества, появится она – та, что осталась пропадать по другую сторону реки? На мгновенье проявится – зыбкая, недостижимая, чтобы абсолютной нотой войти в запретную тишину. А когда исчезнет, на её месте окажется другая – та самая, от которой сегодня он так удалецки удрал, – скука. Не с лениво-снисходительной маской, как там, на берегу, а со злорадно-торжествующим оскалом: «Потягаемся?»
И он кинется вон из этого душного тесного шатра, помчится в опустевший парк Памяти, что есть мочи. С тростью за плечом, словно это зонтик, который забыли раскрыть. Не ощущая, как хлещут по щекам ветки, как пробирается под плащ осенний дождь. Мог ли он этого не знать?
***
Он стоял у деревянного моста, перекинутого через реку времени, и жадно обнимал взглядом обугленные деревья. Там была она. Тогда была. А теперь её нет, только чёрные мокрые деревья и выжженный круг от костра.
В три прыжка он преодолел широкую бревенчатую кладку, залитую дождём, и ступил прямо в мокрую золу, пахнущую медовыми яблоками. Недовольно бурлила потревоженная дождём река, ветер рвал на ошмётки напрочь размокший плащ, и вместо листьев под ноги падали редкие птичьи перья. «Птица, сброшенная со скалы, -- подумал он, закрыл глаза и почувствовал, что цепенеет от холода.
А потом ему стало тепло – горячо -- невыносимо жарко. Он даже не взмахнул ресницами – угадал: это огонь, её огонь. Он горел и сквозь пылающую дымку видел: на том берегу, где несколькими часами раньше стоял он, теперь бродила она, едва касаясь земли.
Она уже могла перейти мост. Но не торопилась делать шаг навстречу. Потому что знала.. нет оба знали: едва она подастся вперёд, он откроет глаза, и каждый вернётся на свой берег. Всё повторится, снова и снова.
Потому что он не пожарник и не спасатель. Он – художник. И она, по его замыслу, должна пропасть. Вместе со скукой.
                                                  Март 2016 г.

Снежная Каралева

Мой хлопчык. Ён так кепска спіць гэтай ноччу – кідаецца на ложку, цяжка і часта дыхае. Часам здаецца, што і не спіць зусім, проста ляжыць,заплюшчыўшы вочы, і спрабуе не выдаць боль, моцны боль.
Ён заўжды імкнецца абараніць мяне ад хваравітых стогнаў, зацята замоўчвае іх. І я змушана рабіць выгляд, што не заўважаю нічога такога ў скаваных рухах і сціснутых вуснах. Так, звычайная справа: мужчына мусіць быць трывалым, а жанчына – цярпліваю.
Мой воін самотна змагаецца са страшнай начной таямніцай. А я гэтак жа самотна назіраю за поўняй – праз тонкія фіранкі відаць, як яна выплывае і зноў хаваецца за хмарай, як абдзірае бакі аб завостраныя сонныя дахі, разбіваецца на аскепкі, мінаючы густое, але яшчэ не апранутае ў лісце галлё бяроз і клёнаў.
***
Не сплю, але ўсё ж не паспяваю прыкмеціць, калі поўня выліваецца ў бель новага дня. У пакоі паступова святлее. Раніца. Урэшце. Заплюшчваю вочы і яшчэ колькі хвілін ляжу нерухома: сцішыцца шум у ацяжэлай ад нявыспанасці галаве, збяруцца у вулей думкі-пчолы – і буду ўставаць. Сонца падменіць мяне на варце.
Вось і яно. Выслізгваю з-пад цёплай коўдры. Асцярожна, каб не разбудзіць. Але ён ад першага ж майго руху прыўзнімае вейкі.
--Ну што ты? – схіляюся насустрач і злёгку прыгладжваю ўскудлачаны чуб.
-- Я ўсю ноч быў вязнем Снежнай Каралевы, дзесьці там, на Поўначы. Гэта было так жудасна. І мы столькі разоў спрабавалі ажыццявіць план уцёкаў... – ён, знясілены нядаўняй явай і ўспамінамі, зноў апускае вейкі.
-- Не бойся, я тут, побач, -- кранаюся вуснамі лба. -- Гэта толькі сон...
-- Ага, -- згодна ківае ён, паварочваецца на бок, і, падабраўшы пад сябе падушку, тут жа засынае. Дыханне ціхае, роўнае. Твар спакойны, даверліва-расслаблены, амаль дзіцячы. І толькі рэдкая сівізна на скронях падказвае, што яму даўно за трыццаць.
***
Выходжу ў іншы пакой, іду да акна, каб адчыніць фортку, і слупянею ад здзіўлення : наўсцяж вуліцы снег, багата азораны інеем...У самую вясну?
“Снежная Каралева...” – мільганула здагадка. Смешная і недарэчная, вядома. Але...
“Снежная Каралева...” – адгукнулася за шыбамі рэха.
І голас , які гэта сказаў, не належаў ніводнаму з нас дваіх.
                                                  Март 2016 г.

Прыкладныя паводзіны

--До-обры дзе-ень!
--Здра-астуйця!
--Здрасця!
Гэта мае сябры. Заўжды нагадваюць купку вераб’ёў, якіх выбавіла з-пад стрэшак вясновае сонейка. Пырхаюць, непаседы, абапал, даверліва зазіраючы ў вочы, але не забываюць цікаваць за наваколлем: раптам снег ці дождж? Тады ім не да шчэбету – імгненна кідаюцца ўроссып і, хто як, бягуць пад дах свайго агульнага дома – школы. Там цёпла, утульна. Там – другая мама, іх першая (найлепшая ў свеце!) настаўніца. І мяне там таксама добра відаць – з акна.

Наша знаёмства пачалося з выпадковага спаткання на вуліцы, а сяброўства – з маёй паштовай скрыні, перапоўненай вялікім самаробнымі канвертамі. У кожным з іх ляжаў драбочак дзіцячай душы – простай, бясхітраснай, адкрытай: малюнак або ліст на палову сшыткавай старонкі ці ў некалькі слоў, радочкаў. Я доўга стаяла на ганку, перабіраючы гэты шматгалосы веер, пакуль дарэшты не усвядоміла, што стала багацейшай на адзінку жыцця і адказнасці. І цяпер кожны раз, убачыўшы чародку, што са звонка-радасным воклічам ляціць мне насустрач, я адчуваю абавязак адкласці ў бок боль і душэўны неспакой і знайсці ў сабе самую шырокую, прыязную усмешку. Вось як сёння.
--Добры дзень! – паварочваюся ў бок тупату, і куточкі вуснаў паўзуць уверх. – Рада вас бачыць!
--І мы вас! – кажуць, аддыхаўшыся, і абступаюць шчыльней.
--Ну, расказвайце, як справы?
Звычайна яны пачынаюць дзяліцца сваёй вучнёўскай радасцю яшчэ да таго, як выслухаюць пытанне: справы ў іх “добра”! І гэта “добра” неадменна адпавядае дзявяткам у дзённіках. У мінулы раз дзявяткі яны атрымалі па літаратурным чытанні – і за чытанне, і за пераказ, пра што паведамілі з незвычайным гонарам. Але сёння адказваць чамусьці не спяшаюцца.
--Та-ак, -- напускаю на сябе важнасці, -- наколькі я разумею, дзявятак сёння ні ў кога няма...
--Няма, -- уздыхае дзяўчынка ў зелянцовай куртачцы і сарамліва апускае вочы. – Я толькі васьмёрку атрымала па “Чалавек і свет”...
--А я сямёрку па матэматыцы, -- аказваецца з-за яе пляча хлопчык у шэрай вязанай шапачцы, насунутай ледзь не на самыя вочы.
-- А я шасцёрку, -- адзываецца яшчэ адзін, выводзячы наском чаравіка крэскі-рысачкі на мокрай ад ранішняга дажджу зямлі.
Паступова да “справаздачы” далучаюцца іншыя. Па ўсім відаць, ім ніякавата ад мізэрнасці ўласных поспехаў у вучобе: на мяне не глядзяць, у голасе скруха. Але працягваюць пералічваць адзнакі, нібы імкнуцца скласці іх у адну вялікую,”класную”, якая б мяне абавязкова ўразіла. Некаму паставілі пяць, камусьці – чатыры. Да троек, калі яны і былі, чарга не дайшла.
--А ведаеце што???.. – раптам ускідвае галаву дзяўчынка ў зелянцовай куртачцы і тварык яе праменіцца пераможным ззяннем.
-- Што? -- пытаннем на пытанне адказваю я і заўважаю, як насцярожыліся астатнія дзеці -- аж дыхаць забыліся.
-- У гэтай чвэрці ўсім нам паставілі “ прыкладныя” паводзіны!!!
-- Так, так!!! –шчасліва падхопліваюць школьнікі запамятаваную навіну. Яны з павагай і захапленнем пазіраюць на знаходлівую аднакласніцу: выручыла!
Яны чакаюць майго ўхвалення. Аднак толькі я збіраюся адкрыць рот, як з глыбіні гурту даносіцца ціхае-нясмелае:
--Не ўсім...
-- Усім, -- упарта трымаецца свайго дзяўчынка ў зелянцовай куртачцы, -- акрамя Ромчыка. У той чвэрці настаўніца толькі яму паставіла “прыкладныя” паводзіны, а ўсім астатнім -- “нездавальняючыя”. А ў гэтай -- наадврот. Бачыце, -- дадае яна адмыслова для мяне,-- Божанька ўсё расставіла на свае месцы... Я зноў не паспяваю нічога сказаць: гучыць званок на урок.
--Да пабачэ-эння!
--Да свіда-ання!
Дзеці зрываюцца з месца і, абганяючы адзін аднога з візгатам і смехам, вяртаюцца на школьны двор. Я рушу ў супрацьлеглым кірунку.
“Ром-чык, Ром-чык”, -- усхвалявана выстукваюць абцасы імя незнаёмага хлопчыка. У гэтыя хвіліны вуліца з шырокім паваротам на рагу падаецца мне вялікім пытальнікам, а я сама сабе – кропкай ад яго. Кропкай, якая блукае па старонках падручніка найвышэйшай матэматыкі ў пошуках адказу на задачку для пачатковай школы: пры якім значэнні невядомага няроўнасць можа пераўтварыцца ва ўраўненне і наадварот? Хаця нешта глыбокае, ціха-нясмелае, падказвае мне, што пачынаць трэба з найпростага – дзявятак...
                                                  Март 2016 г.

Люстэрка

Сонца праз акно кранулася майго люстэрка і загарэлася ў ім сліпуча-белай кропкай, падсвяціўшы колькі пылінак на люстраной паверхні і два адбіткі вялікіх пальцаў па баках. Яны, як валуны з напластаваннямі, засведчылі нечаканае: тут быў Ты!..

Ты казаў, што маё люстэрка занадта круглае і ружовае. Што ў яго могуць глядзецца толькі спешчаныя і экзальтаваныя паненкі. Што толькі яны здатныя бясконца блукаць позіркам па люстраным коле, заціснутым у пластыкавыя хвалістыя берагі. Але вось Ты, герой скандынаўскага эпасу, узяў яго ў свае рукі...Так звадна яно пахне малінавым крэмам? Так відавочна ружовыя пялёсткі адклікаюцца на цяпло далоняў?

Ты браў маё люстэрка. Не баючыся прапахнуць крэмам, пакінуць сляды -- быць рассакрэчаным. Ды я не крыўдую. Бо час ад часу бяру тваё люстэрка. Квадратнае, у металічнай бліскучай аправе. Трымаю яго ў руках, пакуль не нагрэецца, пільна ўзіраюся ў застыглыя сляды вады і пены. А пасля асцярожна кладу на месца – у далёкі куток насценнай шафы над рукамыйнікам, куды ніколі не прабіраецца сонца.

Так, час ад часу я таксама бяру не сваё люстэрка... Дарэмна?

Прыгожая

Я умею быць прыгожай.
Без ботэксу і крэмаў anti-age.Без smoky eyes і французскага манікюра.Без брэндавых шпілек, сукенкі ад куцюр’е і карункавай бязізны.
Я умею быць проста прыгожай.
Калі захінаю спінай сонца на захадзе, выключаю ўвесь навакольны свет і чую-бачу толькі цябе... Пакуль у вадзе разгараюцца зоркі. Пакуль у небе распускаюцца кветкі. Пакуль побач з намі горача дыхае лета.
Я прыгожая.
І ты ведаеш гэта. Іначай з лёгкасцю ўзгадаў бы, як сонца ў мяне за спіной выліваецца ў поўню, а поўня зноў робіцца сонцам....

Зорка і капялюш

Я прасіла ў неба зорку. Адну. Самую маленькую. Тую, што найменш відаць з зямлі: хай яна будзе маёй! “У цябе ж столькі зорак! – казала я. – Ты ж такое багатае!” Але неба ўдавалася глухім і сквапным. Яно не спяшала дзяліцца хаця б драбнічкай. Быццам без той непрыкметнай зоркі перастане быць небам – санавітым і заможным.

Ды я ўсё адно прасіла. Прасіла ў неба сваю зорку. Кожны вечар, седзячы на падваконні поруч з кактусам, які ніколі не цвіў. Дзесьці там, унізе, на глыбіні пяці паверхаў плёхалася вогненнае мора. А я трымала над гэтым морам саламяны капялюш і неадрыўна глядзела на зіхоткую цемру нада галавой. Гадзінамі, з саламяным капелюшом на выцягнутых руках. Ажні пакуль котка, што ляжала ў мяне на нагах не пачынала трывожна вуркатаць і неспакойна варушыць белымі вушкамі. Быццам хацела сказаць, што ўсё гэта глупства і марнатраўства. Што ніхто не хапае зорак з неба саламяным капелюшом. Тым болей, калі і пад нагамі, і ў дамах насупраць столькі рознакаляровых агнёў.

Мне вельмі хацелася зоркі, але было шкада клапатлівай старой коткі, у якой розуму значна болей, чым шэрых рысачак на поўсці. Яна заўжды апекавалася над маім жыццём, прыўносячы ў яго меру. І я клала пусты капялюш на падваконне, побач з кактусам, які ніколі не цвіў. Зачыняла акно, паіла котку малаком і клалася спаць. І снілася мне, што мая котка – Зорная Каралева, а я Папялушка, што ўсё ніяк не аддзеліць зерне ад зерня і вось-вось спозніцца на зорны баль...

Я доўга прасіла ў неба зорку.Так доўга, што не адразу заўважыла, як на маім падваконні расцвіў кактус. Белыя кветкі-зорачкі ўсыпалі яго, нібы снег – горную вяршыню. Гэта было казачна-прыгожа і... надта неверагодна для явы. Усхваляваная здагадкай, я пацягнула да сябе капялюш. Так, мой саламяны капялюш, якім я так адчайна лавіла сваю зорку вечарамі, быў з прапалінай – маленькай і зубчатай, акурат пасярэдзіне...

І быў дзень . І было сонца ў небе. І былі слёзы шчасця: неба не глухое і не сквапнае -- проста справа ў капелюшы...

Так

--Добра, хай будзе так...

Кладу тэлефон на стол гэтак жа ціха, як кажу гэтыя словы. Заплюшчваю вочы і бачу, як па мармуровай стальніцы расцякаецца вада -- з фіялкамі замест кропель. А наўпрост перад вачыма рвуцца да люстраной столі касачы. Божа, колькі сіні! Цяжкой і густой. Якімі бездапаможнымі падаюцца на яе фоне кропелькі белага і жоўтага! Бы сонца і аблачынкі на небе. На небе, што ў адначассе стала фіялетавым і пралілося ў пакой, запоўніўшы яго да верху адзінотай. Праз твой тэлефонны званок...

Ты падарыў мне фіялетавы вечар.Сярод белага дня. Фіялетавую сукенку для выхаду ў белы свет. Гэта стала тваёй улюбёнай гульнёй – адорваць мяне ўборамі на свой густ, без папярэджання. Мая роля паводле сцэнара – бездакорная згода. Ну так, што са мной здарыцца? То ж гульня! І, зрэшты, я ж не каралева, каб губляць карону...

Проста гульня. Я мушу правесці дзень, вечар і ноч вязнем у няпэўных фіялкавых мурах. А заўтра... Ты затэлефануеш, ледзь я паспею расплюшчыць вочы, і скажаш, што гэта быў жарт. Што насамрэч ты нічога такога не меў на ўвазе і я дарэмна пакрыўдзілася. Што нас запрасілі на паўночны баль і апранаць можна усё, што заўгодна. І што ты заедзеш па мяне на пачатку дванаццатай, каб паспець прайсціся па дывановай дарожцы, прыцярушанай барвовымі ружамі перш, чым грымне аркестр.

Ты хочаш каб было так. Прагнеш гэтага. Але ведаеш... Апошнія дні ў мяне было багата часу, каб зразумець, што я люблю іншыя, не падобныя да тваіх, кветкі, колеры і строі. І гульні. А таму заўтра будзе так: я расплюшчу вочы значна раней, падарыўшы сабе ружовае сонца праз будзільнік. І калі ты затэлефануеш, не дам табе вымавіць ані. Я вярну табе твае ўчарашнія словы, усе да адзінага, і тут жа дадам, што гэта, канечне, жарт, няварты крыўды. А пасля ўціснуся ў белыя джынсы і пайду выносіць фіялетавыя пялёсткі руж разам з тэлефонам, туды, дзе я сябе не знайшла. Так, я і праўда не там сябе знайшла.

І хай сабе дождж! І хай пустыя паліцы ў адзежнай шафе! На выставу імпрэсіяністаў і ў адаждэлай вопратцы можна...

У мяне, ведаеш, было багата часу, каб усё гэта зразумець. Каб усвядоміць, што так будзе не проста добра, а найлепш.
                                                  Чэрвень 2016 г.

Муха

Муха, мажная, з дужымі крыламі, бездапаможна коўзаецца па шыбіне. Уверх – уніз, злева направа, кругамі. Часам адрываецца ад прапечанага сонцам шкла, нібы ўзгадаўшы, што можа лятаць. “З-з-з-з-з...” – выпісвае ў паветры хваляванне, выводзіць назойлівы мушыны хіт.

Так хіт, бо праз нейкі час назірання і слухання гэтых пакутных бадзянняў і сапраўды пачынаеш верыць, што моцна вабіць яе ліпеньская прастора па той бок. Дзе аж смажацца у промнях салодкія вішні і раскашуюць у п’янкім водары ружы. Дзе вецер і неба, чыстае ад аблачынак. Дзе нельга пакінуць прыкры след, а можна толькі стаць часцінкай ва ўжо існым следзе – пераканальна прыгожым і мудрым.

Дзверы, праз якія яна заляцела ў пакой, усё яшчэ адчынены. Але ж вось ёй прыкарцела праз акно. Зумкае, віецца. Б’ецца -- з падвойным шклом і сваёй мушынаю ўпартасцю.

А лета так блізка. Акурат за дзвярыма...
                                                  Ліпень 2016 г.

Бяша-луноход

Борьке не спалось. Он лежал, уткнувшись носом в подушку, набитую сухой травой вперемешку с полевыми цветами, и с закрытыми глазами считал овец. Однако уснуть это не помогало: все овцы до единой напоминали Бяшу, которая снова и снова перепрыгивала деревянную изгородь. Бяша выглядела довольной, но Борька каждый раз, как только маленькая белая овечка набирала разгон, смущался: овец на свете много, а отдуваться за его бессонницу приходится только одной.
Непорядок!
Телёнок вздохнул и открыл глаза. В избушке было светло: в окно напротив светила полная луна.
-- Так вот кто всему виной! – подумал Борька. Он стянул с кровати одеяло и потащил к окну, чтобы поплотнее его занавесить.
--Теперь порядок! – сказал Борька, когда одеяло, зацепившись за два гвоздя по разные стороны оконной рамы, спрятало луну. В избушке стало темно, совсем как настоящей ночью. Борька наощупь пробрался к кровати и, примостившись поудобней, снова попытался уснуть. И снова у него ничего не вышло: лежать без одеяла было зябко – осень на дворе. А одеяло у Борьки только одно.
Покрутившись и так и эдак, Борька слез с кровати.
--Лучше не спать в тепле, чем спать в холоде, -- решил он и снял одеяло с окна. Комната тут же наполнилась лунным светом, очень ярким после недавней тьмы. Борька даже на мгновенье зажмурился.
--Ишь ты, глазастая, -- буркнул рыжий телёнок, не отрывая взгляда от луны. – Чего уставилась-то? Шла бы за тучу!
Но луна ему не ответила и не двинулась с места. Была она большая и висела так низко, что Борька разглядел сонные глаза и грустную улыбку на пшенично-жёлтом круге.
--Странная, -- задумчиво произнёс Борька. – Видно же, что самой спать охота. А не спит. И другим не даёт.
При мысли о других ему снова вспомнилась Бяша. Тоже поди не спит, мается. Хотя... кто её знает? Может, набегалась за день по Любяшеву от двора до двора, и теперь ловит бабочек в своих кудрявых снах?
Борька отнёс одеяло обратно на кровать, но ложиться не стал: сел на краешек и снова принялся рассматривать луну.
« Грустная. Оно и понятно – висит одна среди темноты. У земли хоть деревья есть – пошумят над головой и уже не скучно. А у луны? Разве растут на ней деревья?» -- подумал Борька и вздохнул: так жалко стало ему луну, у которой не было друга. Такого, как Бяша у Борьки или Борька у Бяши. С другом ведь и поговорить хорошо, и помолчать не в тягость. Даже посреди ночи.
И тут Борьке показалось, что по пшенично-жёлтому лицу луны промчалась тень: прямо по губам, а после ещё раз – от губ к глазам, и в конце концов остановилась там, где у луны должна быть макушка. Борька протёр глаза и снова посмотрел на луну – тень не исчезла. Она была необычная – светлая, кудрявая и почему-то очень знакомая.
--Бя-яша? – Борька знал, что овечке на луну никак не попасть, даже такой проворной, как его подружка. Но глаза говорили ему обратное. Теней на свете может и много, только овечка в здешних краях одна – Бяша, и уж кого-кого, а её ни с кем не спутаешь.
Борька открыл окно и тихонько позвал:
--Бяяшаа!
И тут же увидел, как тень на макушке луны зашевелилась.
--Бяяшаа!! – позвал Борька снова, но уже громче.
Тень сползла со срединки круга поближе к левому глазу луны и до Борьки донеслось едва различимое «аааа».
« Отозвалась! – радостно дрогнуло Борькино сердце, но в следующее мгновение он засомневался:
-- Может, эхо?»
--Борька, не глупи! -- вдруг совсем рядом раздался Бяшин голос. Словно она стояла здесь, в комнате. Борька обернулся, но никого не увидел. И почему-то разозлился.
--Сама не глупи! – прикрикнул он на кудрявую тень. – Придумала в прятки играть среди ночи!
--О-ой! Борька, не кричи так! Здесь знаешь как хорошо слышно? У меня от твоего рёву кудряшки в другую сторону завернулись! И ни в какие прятки я не играю -- даже не думала!
--А почему тогда я тебя слышу, но не вижу?
--Говорю же, не глупи! Ты в самую меня таращишься!
--Так, значит, тень на луне -- это ты?
-- Значит, я.
Борька и верил и не верил тому, что слышал.
--А как ты там оказалась? Это же вон как далеко? – принялся он расспрашивать.
--Далеко, это да, -- согласилась Бяша-тень, – пока долетела, устала ушами и хвостом махать.
--Ври да не завирайся! – улыбнулся Борька. - Овцы летать могут разве во сне.
--Правда? – призадумалась Бяша. -- А как же дерево?
--Какое дерево?
-- То, самое высокое в Любяшеве, для которого ты смастерил высокую лестницу. Помнишь? Мы тогда в Париж играли...Вот, так оно же настоящее, не во сне.
Борька вмиг вспомнил «Эйфелеву башню» в центре деревни. Взобравшись на неё можно было хорошенько разглядеть всё вокруг – и поле, и озеро, и сады, и крыши домов.
--Но ведь с этого дерева до луны не достать... – неуверенно произнёс Борька.
--Не достать, -- подтвердила Бяша. – Пришлось подпрыгнуть и взлететь.
--Но как у тебя это получилось?—недоумевал Борька.
--Не знаю. Оно само как –то – взяло и полетелось...
У Борьки по коже пробежал морозец.
--Бр-р-р! – вздрогнул он – Видишь? Меня от твоих врак дрожь пробирает.
--Это не от врак, -- Бяша на луне покрутила головой в знак несогласия.
--А отчего же?
--От раскрытого окна.
Борька отвёл глаза от неба, на котором висела большая сонная луна с Бяшей-тенью, и только теперь увидел, как ходит от ветра тонкая занавеска на окошке. Избушка настыла и до него добрался осенний холод.
-- Подожди! – крикнул он в лунное далёко и метнулся к кровати. Спешно кутаясь в одеяло, с тревогой поглядывал в окошко. Однако волновался зря: на улице всё было по-прежнему – много бледного света и неподвижная луна с неподвижною тенью над левым глазом.
--Готово! – услышала через минуту Бяша и увидела в оконном проёме бесформенный стожок, из которого смешно торчали Борькины уши и нос.
--Борька, ты умора! – рассмеялась Бяша. – В одеяло что-ли закутался?
--Ага! – кивнул Борька. – Может и смешно, зато тепло. И одеяло при деле. Я его сегодня полночи по избушке таскаю.
--Зачем? – удивилась Бяша.
-- То от света прячусь, то от холода... А тебе? Тебе разве там не холодно? – заволновался вдруг Борька.
Кудрявая тень немножко поёрзала на месте.
--Не холодно! – долетело следом до Борьки.
--Правда? – не поверил телёнок.
--Говорю же тебе!
--Но почему мне здесь холодно, а тебе там тепло?
-- Спрашиваешь тоже! – заважничала Бяша. – Потому что луна – это почти солнце, только не такое горячее. На нём хоть сиди, хоть лежи, хоть бегай – всё одно тепло...
Бяша сказала это так убедительно, что Борьке вдруг очень захотелось выпутаться из одеяла, побежать к самому высокому в Любяшеве дереву и, оттолкнувшись от его верхушки, долететь до тёплой луны. Однако Борька тем и отличался от Бяши, что был рассудительный. И он тут же рассудил, что совершенно не умеет махать ушами в полёте, что хвост у него длиннее Бяшиного, да и сам он покрупнее будет. Значит, повторить то, что умудрилась сделать маленькая белая овечка, не получится. Он ещё плотнее затянул под шеей одеяло.
--Бя-яш! Я тут думал... а на луне деревья есть?
-- Деревья?.. – переспросила Бяша. – Э-э-э... вроде нет...
--Так есть или нет?
--Не знаю ...
-- Что значит “не знаю”? Ты разве не умеешь отличить дерево от недерева?Или на луне так темно, что ничего не видно?
-- Бо-орька... – с укоризной протянула Бяша. – Глупости не говори. Здесь столько света, что ещё прозапас на целую жизнь можно заготовить. И как выглядит обычное дерево, я тоже знаю. Но тут всё вокруг такое необычное...
-- Растёт вверх ногами что-ли?
--Да нет же! Просто не понятно – маленькие деревья это или такие огромные цветы...
-- А как они выглядят?
--Как- как... Как цветы... или как деревья...
Борька вздохнул: убедительных объяснений сегодня он не дождётся.
--Бяш! А оно... то,что там растёт, очень большое?
-- Чуть ниже меня.
--А сможешь вырвать один дерев... цветок?
--Зачем?
-- Бросишь мне в окошко, а я здесь рассмотрю хорошенько -- может сам распознаю, а нет – завтра утром к Савишне сбегаю: у неё вон сколько книжек! Или к Панфутичу – уж кому как ни ему знать цветы и деревья в лицо? Ведь когда ещё случай представится?
На небе воцарилось молчание. От него словно очнулась луна, убаюканная длинным разговором. Глаза у неё стали больше, а грустная улыбка сменилась испугом.
-- Бя-аш? – позвал Борька, когда тишина стала совсем непонятной и неуютной.
--Что Бяша, Борька? Что Бяша? Ты в своём уме? – разразилась вдруг тирадой овечка-тень. – Это тебе что ли сорняки в огороде рвать? Представь, что кто-то незнакомый пришёл в твой дом и отломал от него кусок, что бы кому-то показать. Каково тебе будет?..
То ли Бяша так быстро и напористо выговаривала другу, то ли луна зашевелилась, волнуясь за свою целость, но вдруг налетел ветер такой силы, что Борьку сдуло на середину комнаты, а окно со стуком закрылось...
***
Проснулся Борька утром в кровати с головой под подушкой и одеялом сверху. В дверь кто-то отчаянно колотил.
“Бяша,” -- подумал Борька и тут же вспомнил о полной луне, кудрявой тени и деревьях-цветах.
--Неужели принесла? – улыбнулся он смущённо-загодочно, когда Бяша вошла в избушку.
--Принесла, -- также смущённо загадочно, ответила Бяша и протянула Борьке...
--Грабли??? – удивился Борька.
--Грабли... – не поняла Борькиного удивления Бяша.—А ты что хотел?
--Цветы... – растерянно пробормотал рыжий телёнок и почувствовал, как покраснел.
--Цветы? – Бяша рот открыла от удивления, но тут же спохватилась: -- Борька, ты что, с луны свалился? Какие цветы? Зима скоро! Идём убирать листья и костёр жечь. Мы же договаривались! Забыл?
-- Не забыл, конечно. Так, шутка... -- поспешил оправдаться Борька и торопливо вышел на улицу, таща за собой грабли.
«Неужели приснилось?» -- думал он, поглядывая между делом на серое небо с тусклым кружком осеннего солнца. «Приснилось-приснилось», --дразнило его солнце. И было оно почему-то очень похоже на желто-пшеничный круг с полуоткрытыми глазами... и кудряшками.
                                                  Сентябрь 2016 г.

--------------------------------------