(на literature.html)

Любовь Сергеевна Реймирс

Трактат о долголетии
Монахини
Corona astralis

Дрогнули отраженные в воде ивы - к лесному озеру вышла женщина и прислушалась. Шелестели прибрежные травы. Пахло прогретой сосной и мелиссой. В воздухе носились синие стрекозы. Озеро было бездонным от небесной выси.
Озеро, синий глаз леса, лежало на холме и кидалось ключами. Из него вниз под гору сочились ручьи. Женщина открыла его два года назад, когда проводила в этих краях отпускные дни. Тогда был серый денёк, моросил холодный дождик, и в сиротском настроении она вышла к этому озеру. Долго стояла на берегу и смотрела на лодочки листьев, дрожавшие на воде под ударами капель. И тогда её посетила такая мысль:
- Вся красота мира в листьях водяного перца на озерной глади...
Она не знала, водяной - ли это перец, но была потрясена тем, что мгновенно и пронзительно ощутила именно красоту мира... С тех пор она бывала здесь не раз, и озеро неизменно, хотя по-разному, одаряло её красотой.
- Биологически активное место - сказал бы её начальник...
И вот она снова здесь ! Бросив грибную корзину и освободившись от одежды, она вошла в воду и тихонько поплыла. Со дна били ключи , и пересекая их, она чувствовала обжигающие струи. Она старалась здесь плавать как можно бесшумнее, чтобы ни единым всплеском не потревожить тишины и целостности этого уголка природы. Почему-то казалось, что здесь так надо, иначе нарушится таинственная связь Человека и Озера... Выйдя из воды, она постелила платок, села и задумалась. Ах, как смутно было в душе ! Радость утекала из неё без видимых внешних причин. В том-то и ужас, что без причин... Зашуршали кусты, и перед ней возник старый дедок с какой-то тряпицей на голове. Дед глядел долго и ласково, а потом тихо произнес:
- Здравствуй, Веста !
- Я не Веста !- встрепенулась она, и сообразив, что вышла глупая фраза, засмеялась. Засмеялся и дед. И так хе тихо сказал:
- Вспомни меня, Веста...
Чем-то неуловимо знакомым, радостным, родным дохнуло на миг, но -нет, не вспомнилось. Наваждение.
- Не помню, дедушка... Наваждение исчезло, но дед остался.
- А Вы откуда, дедушка ?
- Да ниоткуда. Странник я. А ты зовя меня просто - Дед.
- Странник от слова "странный" - подумала она.
А дед поглядел куда-то поверх её головы и изрёк ещё болеее странную фразу:
- Изумруд творчества, вкрапления рубина и рябь сомнения.
- Господи, какой изумруд ?- прошептала Веста.
- Я же сказал - творчества. Берешь же ты в грибную корзинку вместе с ножиком бумагу и карандаш !
- Откуда Вы знаете?!
- Как мне не знать, когда ты пишешь на соснах, а потом на весь лес орёшь свои стихи-песни.
- А про сомнения что?
- Да ты припомни, что тебя гнетёт.
Веста хотела сказать, что как раз этого она и не понимает, но смутное беспокойство вдруг обрело зримые формы, и она ясно вспомнила последний день в лаборатории. Все было хорошо, но был один момент, будто на бегу вдруг разбиваешься о невидимую преграду. Потом всё прошло и снова было хорошо. Но чем больше проходило времени, тем всё более росло беспокойство и нарушало гармонию. Как же это могло случиться?! ... Одна и та же картина повторялась перед глазами, и снова и снова разбивалась она о преграду... Веста забыла про деда, погружённая в свои невесёлые думы.
- Вот это и есть рябь сомнений - сказал с улыбкой дед - и от неё надо очиститься.
- Как очиститься?
- Понять. Веста с надеждой смотрела на деда:
- Помоги мне понять, Дед! Я устала от этих дум. Они мне мешают жить.
- Ничего, ничего. Школа не должна мешать - непонятно сказал он. Потом подумал и задал неожиданный вопрос:
-Ты знаешь, Веста, что такое переливание крови?
- Да, конечно!
- А прямое переливание?
- Знаю. Его делают в экстренных случаях.
- То же самое с энергией. Дай-ка мне твою руку.
Дед протянул руку, и она доверчиво вложила свою в его сухую ладонь. Исчезла граница между их руками, и Веста поплыла на ласковых добрых волнах. Радость искрами поднималась снизу, от кончиков пальцев, и достигла сердца. Как цветок в душе распустился! Тогда дед отпустил руку и сказал:
- Это и есть прямое переливание.
- Как удивительно и просто!- прошептала потрясённая Веста.
- Да нет, дочка, далеко не просто. Надо уметь отдать и иметь,что отдать. Да к тому же знать, кому можно отдать.
- Как жаль, что в жизни так редко бывает..
- Да что ты! Неосознанно - на каждом шагу. Заплачет ребёнок - мать подхватит его, прижмёт, приласкает. Что она сделала? Или же нянечка у постели больного. Сидит, гладит его, что-то там бормочет. Прислушайся к её словам -полная бессмыслица! Но не в словах дело. Помощь же больному порой окажет поболее врача. Жалко, редки теперь такие нянечки! Зато вы вдруг стали ценить душевную щедрость.
- Пожалей вдову- три греха простится! Поговорка такая есть -засмеялась Веста.
- Вот-вот - подхватил дед - А как же !
- Да ну, Дед, там же с вожделением.
- А ты вспомни притчу о пекаре, который за неимением камня швырнул в нищего булкой. На Божьем Суде это засчиталось, как накормил голодного... Всё зависит от уровня осознания. А неосознанно у женщин это лучше получается. Интуиции у них больше от природы.
- Ах, Дед-Дед, интуиция меня как раз и подвела...
- Ошибаешься, Веста. Вспомни, что ты делала в тот день?
- С утра узнала, что он заболел. Очень волновалась, чуть ли не молилась...
- А от себя ничего не хотела отдать?
- Думала о том, что если б могла, своё бы здоровье отдала.
- Думала- значит отдавала. Ну, а потом что?
- А когда увидала его живым и здоровым, сама была почти без сил. И чувствовала, что рад он мне! А прикоснулась...
- Всё верно, Веста! Тебе нужна была экстренная помощь - туда тебя и направила твоя интуиция. А почему на стену натолкнулась -подумать надо.
Дед призакрыл глаза, будто ушёт куда-то в себя, и снова забормотал про цветные минералы. Веста улавливала только отдельные слова:
- Свет..свет... лев... осторожность...терпение... Меркурий... пустыня...Светлый он человек и высокий духом - заключил дед, возвращаясь из своего далека.- А теперь посмотрю твоими глазами.
Дед помолчал, подумал и по-детски залился смехом:
- Молодец, Веста! А говоришь, подвела тебя интуиция! Это его подвели мерки старые. Молод ещё, страдал мало, на чужую боль откликается сначала головой, а потом сердцем, А надо наоборот, так быстрее. Научится! Главное - имеет стремление и желание. Сердце, сердце надо заострить! Азбуке вас учили, а уж слова сами учитесь cкладывать.
- Дед, ты мне глаза открываешь! Стремление и желание.
- Да смотри, после того, что с тобой случилось, не бойся желаний. Бойся зависимости от них. Иначе не будет гармонии.
- Скажи мне, Дед, да может ли быть гармония между людьми?
- А как же! Гармония, как дар, людям даётся. Каждый, наверное, помнит её минуты. Только потом люди быстро её тратят. Хотят ещё и ещё. Гармония - как бы общая капсула светлой энергии. Но если её бездумно транжирить и не заботиться о пополнении, то миг! -и её нет. Но это бы ещё полбеды. Беда в том,что когда она пуста, начинают обвинять друг друга в утерянном и тем самым снова заполняют общую капсулу, но теперь уже раздражением, злом, ненавистью. И висит она над ними, отравляя им жизнь своим ядом. Во многих-многих семьях у вас сейчас так. А дети живут в этой ядовитой атмосфере ...
- Как этого избежать?!
- Учиться надо видеть. Учиться соизмерять. Учиться думать надо. И думать чисто.
- Слушай, Дед, выходит, я своими сомнениями тоже засоряю капсулу?
- Конечно! Ваша капсула до краёв полна. Сердцем-то ты и сама это знаешь. Для вас начинается Школа. Запомни это. Постигайте через Красоту. Учитесь смотреть зорко. Вдвоём вы сильнее вчетверо. Но настоящая сила, когда двенадцать... Но это потом...
Ах, какая сила шла от деда! Виделось далеко и ясно, дышалось вольно – концы сходились с концами, и очем бы не подумалось, за следствием тянулась явная ниточка причины. Век бы тут сидеть у озера!
- Скажи мне, а если я не смогу очиститься от сомнения?
- Лучше не сомневаться. Но если не можешь, соверши один древний обряд. Налей в чашу три ложки отвара любой хорошей травы, хоть обыкновенного чаю. Важно, чтобы цвет был потемнее. Думай при этом, что хочешь разобраться. И поднеси ему со словами: - Выпей эту чашу. В ней мёд и яд. Если возьмёт и выпьет, не раздумывая -отбрось всякие сомнения. Значит всё, что от тебя, для него свято. А чашу бережно храни. Бери её в руки в трудные минуты. Ты после разберёшься, что всё это значит.
- Ну, а если не выпьет? Станет сомневаться, зачем да почему?
- Тогда чашу разбей, от души поблагодари этого человека за всё хорошее, что он тебе дал. И расстанься с ним. Всё равно у вас ничего не получится. Только новую карму создадите.
- А ты знаешь, Дед, мне кажется, что он выпьет...
- Вот ты и поднялась ещё на ступеньку, Веста !
И тут до неё стала доходить несообразность происходящего. В уме взметнулся рой вопросов, голова закружилась, а дед стал раздваиваться и как бы гаснуть. Тряпица на его голове стала белеть, а сам он - странно молодеть. И в последний миг перед тем, как ему совсем исчезнуть, она увидела знакомое по портрету строгое лицо, сияющие чёрные глаза и белую чалму на голове.
- Учитель!- прошептала она - Учитель, как же я тебя не узнала?! Ой, вправду- глазами видишь одно, а сердцем - истину...
Исчезло всё, как и не было. Плавали лодочки листьев на воде. Озеро по-прежнему отражало небесную синь, сверкающее серебро ив и сидящую на берегу женщину. А где-то внутри неё из незнакомого далека прозвучал прощальный голос Учителя:
- Ты права, Веста ! Вся красота мира в листьях водяного перца на озёрной глади...
                                      Нижний Новгород (Горький) 1980 – 1985гг.


Трактат о долголетии
                        …И еще посылаю Вам свой рассказ. Предыстория написания его такова: он «упал» на меня в одно мгновение – с началом, концом, действием и пр. Книгу же эту «Дарма Думах» я видела во сне еще раньше, я даже Вам говорила об этом, когда Вы были у нас.Тогда я думала, зачем мне была показана эта книга? Теперь, когда возник рассказ и она оказалась там, мне она уже была знакома. Встает новый вопрос – что далее. Но я думаю, что рассказ не случаен и что я сама приду к тому же, что там изложено. Только когда и где? А рассказ – это ключ…
                                      Из письма автора В.И.Куликову.
С Николаем Бурцевым, начальником большого вычислительного центра, произошло событие, которое он по временному параметру разделил на три фазы.
Первой фазой был странный сон. Снилось ему, будто лежит он на пригорке, на берегу не то моря, не то большого озера. И не просто лежит и отдыхает, а как бы и встать-то не может, потому что специально уложен сюда, на толстое ложе изо мха.
Николай смотрит на небольшой пустынный берег, серые холодные воды и большие валуны. В стороне у огромного камня он замечает вытянутый на гальку челн и удивляется его необычной форме - высоко поднятых носу и корме. Но ещё больше он удивляется, когда переводит взгляд на себя: одет в некую хламиду из сурового полотна с красной оторочкой.
— Что это мне снится? - думает Николай во сне и тут же сам себе отвечает, что это не сон, потому что видит все вокруг чётко и ясно: каждое облачко на небе, каждую гальку на берегу и переплетенные нити на ткани своей одежды.
Николай пытается приподняться и не может – только руки его теребят мох, а во всем теле разлита великая слабость.
Долго ли коротко ли лежит он так, озираясь вокруг и всему безмерно удивляясь, только вдруг чувствует, как сердце опахивает теплая нежная волна. И так ему чудно, так хорошо и покойно, что он замирает и закрывает глаза. Нежная радость растет, он видит её, видит – при закрытых-то глазах! – в виде голубоватых струй, которые наплывают откуда-то со стороны валунов. Он открывает глаза – по-прежнему тихо и пусто.
Потом он слышит шорох – из-за валунов выходит молодая женщина с охапкой хвороста. Она разводит меж камней огонь, время от времени ласково поглядывая на Николая. И он понимает, что добрая волна от неё-то и исходит. И ещё он замечает, что может следить и с закрытыми глазами за передвижениями женщины по перемещения голубоватых струй.
А женщина тем временем ставит на огонь черепок и готовит дымящееся варево, добавляя туда пахучие травки. Ветерок доносит от костра слабые запахи и тихий невнятный шёпот. Потом она снимает черепок с огня, остужает и подходит к Николаю. Осторожными руками отгибает край одежды на правом плече, зачерпывает рукой из черепка и что-то делает ему: там, на плече, но он этого не чувствует.
Николай близко разглядывает её. На ней та же холстинная одежда, светлые русые волосы убраны назад, лоб опоясан ленточкой, вернее, узкой полоской ткани. Он рассматривает её глаза, брови, губы, всё её лицо – и не понимает, красива она или нет. Он только ясно чувствует, что она - родная, и от неё исходит ему прямо в душу радость и душевная близость.
И ещё внимание Николая привлекла толстая старая книга в кожаном переплёте, неожиданно оказавшаяся рядом с ними.
— Что это? – спросил он и в ответ услышал нежный и грустный голос женщины, хотя губ она и не разнимала:
— Дарма Думах. Трактат о долголетии...
С этим он и проснулся. Он даже застонал от досады, что это был всего лишь сон, попытался снова закрыть глава и вызвать видение берега и женщины, но тщетно! Потом он долго лежал в постели и уже более-менее спокойно обдумывал свой сон. Что-то было в нём важное, главное, оно крутилось рядом и ускользало. Это главное было не в яркости сна, и не в необычности обстановки, и даже не в женщине, хотя оно было явно с ней связано. Потом какой-то отблеск мелькнул на миг в сердце, и он вспомнил и радость, и огромную душевную близость, и сияющую чистоту…
Первые дни после этого сна Николай боялся, что забудет его. Название книги он даже записал себе в записную книжку. Потом, убедившись, что помнит всё ярко и подробно, стал искать причину сна. Причину не нашёл, но зато понял другое: с ним произошло нереальное событие, мираж, который ярче и прекраснее всего реального в его жизни.
А на жизнь свою Николай не жаловался, складывалась она хорошо и по плану: к своим сорока годам он имел учёную степень, интересную работу, хороших друзей, любимую жену и двоих благополучных детей. Жену он любил и гордился, что с годами не теряет удовольствия, когда возвращается домой.
Однако после этого сна он стал думать, что такой радости и душевной близости с женой у него никогда не было. Да он до сна и не подозревал, что такие чувства и вообще-то могут быть.
Поначалу Николай пытался рассказать сон друзьям – все реагировали по-разному, но весело, оттачивая на этом деле своё остроумие. Рассказал жене – и уж только после сообразил, что ни к чему.
…До второй фазы прошло два года. Жизнь текла такая же, как и прежде, деловая и шумная. Сон прочно занял своё место в памяти на полке приятных воспоминаний.
Как-то по осени Николай был в Москве на конференции стран СЭВ по вычислительной технике. Ехал неохотно, время было горячее. По плану первый день был днём заседаний, второй- днём дискуссий. В этот-то второй день, когда уже было гораздо меньше участников, и обстановка была непринуждённой, Бурцев разговаривал с болгарами с «Изота». Вдруг он почувствовал, как сердце его оплеснули, и поплыла в него знакомая нежная волна.
— Господи! Не дай исчезнуть! - взмолился Николай и оглянулся.
По проходу между креслами, к ним шла высокая девушка в строгом сером платье с чёрным кружевом у ворота. Русые волосы собраны в пышный узел. Он смотрел во все глаза, ища сходства, узнавал и не узнавал, но чем ближе она подходила, тем всё больше и больше он понимал, что это она - Родная.
Между тем девушка подошла, и руководитель болгарской группы сказал Ярцеву:
— Знакомьтесь, коллега Диана Демирева.
Она с улыбкой протянула Николаю руку, но вдруг улыбка замерла на её губах:
— Не может быть...- скорее догадался, чем услышал он её шепот.
— Вы знакомы? Вы были у нас в Болгарии? - удивлённо спросил болгарский руководитель.
— Нет, я никогда не был в Болгарии,- волнуясь, ответил Николай.
Болгары дружно засмеялись:
— Какое впечатление производит наша Диана!
Бурцев тоже засмеялся, сразу успокоился и вернулся к прерванной беседе. Теперь он знал: то, что случилось, не исчезнет.
Бурцев ещё долго был занят и больше не видел Диану, но то, что она здесь, чувствовал. Часов в шесть он сказал себе: "Пора", собрал бумаги в дипломат и вышел на улицу. Навстречу ему уже шла Диана. Она взяла, его за руку и сказала:
— У нас очень мало времени, в девять мы уезжаем. Пойдём скорее куда-нибудь, где тише. Они почти бегом пустились по улице, свернули во двор и на детской площадке между песочницей и качелями, сели на низенькую скамейку.
Снова поплыли голубые струи, замыкаясь над их головами.
— У тебя вот тут была ленточка - Николай показал рукой на голову.
— Не знаю... Я ничего не знаю про себя. Я про тебя много знаю...
— Как мило ты говоришь по-русски! Но мне кажется, что если бы ты не знала ни слова, я бы тебя понимал.
— А вот здесь, на плече, у тебя была страшная рана - Диана провела рукой по его правому плечу.
— Да нет, не было у меня ничего такого. Хотя погоди! В том сне, где я узнал тебя, ты чем-то мазала мне плечо. Да, да! Именно правое плечо! - и Николай рассказал ей свой сон.
— Ты была мне во сне такой близкой и родной! Я тебя потом так и называл - Родная.
— А я тебя называла Мой Человек, но ты мне никогда не снился. Я тебя, кажется, знала всегда. Помню, школьницей я сказала маме, что где-то есть мой человек. А мама подумала, что это я взрослею, и приходит моё время любить. А ведь это совсем другое...
Так они сидели, тихо говорили, больше молчали. Они бы могли и совсем не говорить друг другу ни слова. Всё было им понятно. Да так уж люди привыкли…
— Ещё там во сне была старая книга - вспомнил Николай.
— У меня?
— Да нет. Но где-то там она была. Я даже название помню: Дарма Думах.
— Не знаю... Дарма Думах - это автор или название?..
Расставаясь, Николай сказал:
— Дай мне твой адрес, я напишу тебе.
— Зачем адрес?! Я всегда рядом – увидишь - и тихо рассмеялась сама себе:
— А мой Демирев называет меня фантазёркой и выдумщицей...
Вернувшись домой, Бурцев никому не рассказал о случившемся. Он знал, что его не поймут и не поверят. Да он и сам себе не мог ничего объяснить, хотя много думал и пытался втиснуть это в рамки известных представлений.
— Мистика какая-то,- временами пугался он, но без этой «мистики» своей дальнейшей жизни не представлял.
Диана сказала правду: она была рядом, даже ближе, где-то внутри него. Как будто частица её души постоянно в нём присутствовала. Но, не мешая, а тихо ожидая. От этого он чувствовал себя сильнее, спокойнее, как-то гармоничнее внутри. Говорили, что он изменился. Он и сам чувствовал эти перемены в себе. Жену свою он как-то вдруг увидел иначе. Яснее ощутил, как ей бывает трудно, и она сразу же откликнулась на это.
На работе он теперь не мог накричать, что частенько бывало раньше. Не то, чтобы он себя сдерживал, нет, просто не мог и всё. Он чувствовал, что раздражение уменьшает его связь с Дианой. А связь была. Он точно знал, плохо ей или хорошо, радостно или грустно. Потом он стал замечать, что если ему почему-либо худо, то от Дианы начинает идти к нему некая сила, которая не даёт исчезнуть обретённой гармонии. По внезапному беспокойству и тревоге Николай догадывался, что плохо Диане, и тогда горячее желание помочь исторгалось из него, и он чувствовал, что откуда-то из области солнечного сплетения идёт от него к Диане голубая волна...
…До наступления третьей фазы событий с Бурцевым прошло несколько лет. Связь с Дианой уже не удивляла, а была постоянной радостью и источником силы. Но теперь, когда возникало перед мысленным взором ее милое лицо, он понимал, что будь она некрасивой или совсем старой, от этого бы ничего не изменилось. Она была бы такой же Родной. Иногда он додумывался до того, что она и женщиной-то могла и не быть – близость была вне пола, вне личности, и получалось, что и вне времени и пространства. Временами он приходил к мысли, что такая близость могла бы быть и не только с Дианой, а еще с кем-то третьим, четвертым. Каким счастьем была бы неразрывная связь, близость и понимание со всеми людьми.
Николай стал остро чувствовать свою связь с природой, часто ловил себя на мгновениях полного единства с миром и растворенности в нем. И тогда он приходил к выводу, что его теперешнее состояние находится все более в противоречии с его старыми понятиями и прежним образом жизни. Он чувствовал, что надо многое срочно менять, но ничего не мог сделать. Поезд его жизни катился по рельсам с огромной скоростью, его пугали эти рельсы, но дернуть стоп-кран и выйти он тоже не мог.
Эта раздвоенность все чаще отдавала мучительной болью в сердце. Все чаще перед ним появлялся встревоженный образ Дианы, и из ее сердца шла к нему помощь. Он понимал, что может настать момент, когда ее сил не хватит и мучился от того, что приносит ей боль. И такой момент пришел. Его увезли с работы с тяжелым инфарктом, и когда ночью он лежал в реанимационной палате, наступила эта самая третья фаза. Боль рвала его на части, Дианин образ уже сутки был неотлучно здесь, в уме звучал ее голос: «Ищу… ищу…»
Что это значит, он понял только под утро, когда вдруг утихла боль, и сердце наполнилось новой мощной волной радости, а перед мысленным взором Николая возник седой старик в драном халате с какой-то тряпицей на голове. Такой близкий и родной старик! А в руках у него была книга «Дарма Думах. Трактат о долголетии» …
                                      Нижний Новгород ( Горький) 1985г.


Монахини
Во вторник в половине шестого утра Людмила Кукушкина проснулась от телефонного звонка. Звонила её закадычная подруга Дарья Петрученко:
- Слушай, Милка, ты сны разгадывать умеешь - мне сейчас такое приснилось! -Голос Дарьи был глухой,ясно,что говорит,прикрывая рукой трубку.
- Погоди ты со сном! Чем вчера у вас дело кончилось? - зашептала в трубку Людмила, закрывшись одеялом с головой, чтобы не разбудить мужа. Но он уже заворочался, поглядел на часы и недовольно спросил сиплым со сна голосом: «Господи, кто это в такую рань?»
- Это Дарья - сказала она мужу, а в трубку:
- Погоди, я сейчас на кухню перейду.
- Вы же вчера вечером разговаривали!- возмутился муж и сел в постели. Людмила сняла у него со щеки прилипшую пушинку и сказала:
- Вчера мы по работе.-Завернулась в одеяло и пошла с телефоном к двери. Муж посмотрел ей вслед, покачал головой и со словами : «Дуры бабы» лёг досыпать. Дарья была электроник, а Людмила - программист, и они часто помогали друг другу.
- Дарья, ну- сказала Людмила с кухни полным голосом.
- Понимаешь, сон такой...
- Погоди со сном - опять перебила её Людмила.- Сделали вчера?
- Сделали, слава богу! В двенадцатом часу кончили. Оказалось сразу две неисправности. Начальник без конца звонил, все нервы истрепал. "Вычислительная техника должна работать"- противным голосом передразнила Дарья своего начальника.- Как буд¬то он сам не знает, какое дерьмо нам прислали с завода!
- А мой тест пробовали?
- Пробовали. Вторую им и нашли.
- Ну, слава богу! А муж как встретил?
- Как обычно, злится - сказала Дарья.- Понимаешь, вчера часов в девять в третий раз звонит жена Сидорова, а у нас самый разгар. Представь юмор, он стоит - в одной руке телефонная трубка, в другой - паяльник и молчит, только кивает, кивает. Потом мне говорит: "Жена сказала, что домой можно не приходить". Представляешь? То начальник, то эта. Я ему говорю: "Давай не будем больше трубку снимать! Подале от Фени, греха мене".
- А твой что?
- Спрашивает:" Вы на работе были, конечно, с Сидоровым?" "С Сидоровым" -говорю. Будто у нас ещё кто-то есть! "А почему никто трубку не брал? Я звонил!"- это он мне. Ну, как ему объяснить?! Милка! Ему ли не знать, что у нас за работа! Ведь пятнадцать лет одно и то же, ладно, хоть платят!
В трубке замолчали. Милка ясно видела красивое лицо своей подруги, обычно независимое и одновременно доброжелательное, с ясными глазами, сейчас грустными. Милка даже слышала, о чём думает Дарья!
- Дарья, ты меня слышишь?
В трубке захлюпало.
- Дашенька, милая, да не реви ты, господи! Ты лучше скажи, что ты там про сон поминала.
- Да сон...понимаешь... такой, что его в другом настроении надо рассказывать...- слышно было, как Дарья чем-то шуршит и сморкается.- Потом как-нибудь… А у тебя- то всё так же?
- Всё так же - вздохнула Людмила - и ведь не напивается, нет, но всё время под балдой. Говорит:"Это мне помогает снять усталость". Ах! Ах! Интересно только, с чего это он так устаёт?.. Да ну их, Дашенька! Слушай, у тебя есть отгулы?
- Полно, пропадает, работать-то некому.
- Знаешь что, давай возьмём на завтра -это будет среда - и уедем за город, ну хоть в Шониху. Погуляем по лесу, подышим, трав наберём -сейчас как раз новолуние. И ни слова о работе и доме.
- А что - вдруг решилась Дарья -давай! - Хватит - добавила она неопределённое, но Милка её поняла.
В среду рано утром они сошли на разъезде с пустой электрички и побрели по лесной дороге. Ах, какое было утро! Оно ласкало глаза и душу, омывало слух птичьим щебетом, успокаивало, как будто вынули все занозы: ещё где-то больно, но уже ясно, что всё хорошо. Впереди на поляне рос огромный старый вяз, а под ним тоненькие берёзки. Женщины остановились и загляделись. А Дарья произнесла:
Старый, старый вяз,
Ах, ты хитрец! –
Обнимаешь ты стайку берез многоруко...
- Даша, не продолжай, оставь так. Получился отличный стих. На вид - озорно, а на деле - грустно и безнадёжно. Похоже на японскую хэйку.
- Мила, почитай что-нибудь из японцев, твои любимые.
- Вот слушай, это женские стихи:
Ночью вьюнок обвился
Вкруг бадьи моего колодца.-
У соседа воды возьму.
- Хорошо-то как... Кто это?
- Это Фуяуда Тиё, жила больше двухсот лет назад. Понимаешь, у неё умер ребёнок, такое горе, а она пишет эти добрые стихи! Она сочувствует всему - даже вьюнок оборвать ей жалко, чтобы достать воды из колодца...
- Знаешь, Мила, я очень чувствую состояние этой женщины. Взять свою боль, а отдать людям красоту. Как давно это было, а я понимаю её сейчас! Так удивительно и хорошо...
- Даша, помнишь, у тебя был коротенький стих про красный лён? Напомни мне его - тут я нашла кое-что похожее.
- Сейчас вспомню.
Женщины тихо шли лесом. С дороги свернули на тропу, шли то рядом, то друг за другом, когда кусты подступали близко. Тогда они заботливо отводили ветви и придерживали их, оберегая друг друга. Они знали друг друга, но узнавали заново это знаемое, и им было от этого приятно. Вот Даша заметила муравьиную дорогу и старательно переступила, чтобы не задавить муравьев. Вот Мила, проходя мимо берёзы, ласково погладила её рукой.
- Мила, вспомнила, слушай:
У меня за стеной
Красный лён расцветает меж гряд.-
Если б видел со мной
Этот лён чей - то любящий взгляд!...
- Вот, Даша,точно! Я недавно читала сборник японского монаха Сайге, двенадцатый век. У него есть такие строки:
Приди же скорей
В мой приют одинокий!
Сливы в полном цвету.
Ради такого случая
И чужой навестил бы...
- Господи! Тот был отшельник, а мы -из города, из суеты, а все хотим одного - понимания...
- Даша, понимаешь, другая система ценностей. И ведь целая философия, через что-то совсем простое, обыденное. Вот монах Рёкан -когда его ограбили, он всё равно чувствует себя богатым и пишет:
Вор
Не прихватил её с собой –
Луну в окошке.
...Лес стал редеть, впереди показался широкий проём неба.
- Смотри, Даша, сейчас будет поле у старой пасеки. Помнишь, тогда здесь сеяли гречиху. Поле такое светлое!
Женщины засмеялись и побежали. Они бежали напрямик без тропы, перепрыгивали через сучья, огибали пни и громко смеялись. Просто так! Выскочили на опушку и остановились: перед ними лежало бело-розовое поле гречихи. Местами цветов было мало, и там на поле был красный узор.
- Мила, давай чуть-чуть нарвём цветов на чай!
- Гляди-ка, тут везде каша завязалась!
- А ты смотри, у гречихи на одном стебле и завязь, и молодые соцветия...
Они вынули бумажный пакет из-под сахарного песка и немного пощипали верхушки с белыми цветами. Потом сели возле поля под берёзу.
- Ты знаешь, Даша, я недавно сделала открытие. Собирала в огороде колорадского жука с картошки и вдруг обратила внимание на её цветы. Представь, как звучит: цветущая вишня, или цветущий шиповник, и вдруг: цветущая картошка! Но когда я рассмотрела её цветок, такой нежный, ароматный, беззащитный какой-то, то мне стало даже обидно за картошку. Рассмотри её стебелёк с цветами! Так красиво...
- А посмотри-ка, Мила, вон валериана растёт. А тут молочай.
- А это подмаренник, ты знаешь его? Смотри, как жёлтое облачко! И щавелю полно!
- Мила, а не поесть ли нам?
- Давай. Я достану припасы, а ты сбегай за приправами, славянка-древлянка!
Даша пошла в лес, потом помелькала по опушке, и вот уже выложила на салфетку лесные дары: нежные листья щавеля, сочные стебли борщевика, пучок тоненького дикого лука, разлапистые ветки сныти. Достали варёную картошку, огурцы, ржаной хлеб.
- Если бы мы с тобой были у нас на Урале - сказала Даша - я бы тебя угостила саранками. Вещь!
- А что это?
- Это луковицы диких ирисов. Белые - белые. А вкусные! Помню, когда жили в Дружииино, всё бегали в луга, за режу Утку... Боже мой, речка Утка... глубиной по щиколотку, полно раков! Как давно это было.
- Сколько тебе было?
- Десять лет. Там мы прожили три года. Помню, поначалу меня там называли горожанкой. Мне это казалось почему-то ужасно обидным.. Знаешь, как у нас там говорят: "Гришкя-я ! Ты чё с имя болташь!", то-есть что ты с ними болтаешь - улыбнулась Даша. Мила засмеялась: -Девки! Не там сено гребитё-ё! Вы сюда идитё.
-Помнишь, на сено¬косе на Ветлуге? Тогда спали на повети у бабы Сани, и ты там писала стихи. Помню, мне нравились строчки:
Легкомысленная туча
Уронила дождь...
- А мы с тобой в дождь надевали телогрейки и сапоги и гуляли. Небо серое, грустное...Помнишь, Мила?
- Помню... Вот у того же монаха Рёкана есть такие стихи:
В дождливый день
Монах Рёкая
Жалеет сам себя.
- Слушай, Мила, почему у этих японцев что ни поэт, то монах?
- Да нет, в Японии стихи пишут все. Там этому учат с детства. Просто, у дзенских монахов это лучше получается. Помнишь, я тебе рассказывала про дзен? Он освобождает от клетки условностей, и тем самым будит творческое мышление. Многие дзенские монахи были знаменитыми поэтами, художниками, каллиграфами. Впрочем, это одно и то же…
- Мила, а сон-то мне вчера приснился про монастырь ...
- Так рассказывай!
- Снится мне, что вечер, поле, сена стожок, лес вдали. И на поле большой деревянный дом, одноэтажный, вроде буквой Г. А может Т. Окна голубым светятся. Вхожу я туда - такая большая комната, посреди стол, на столе в низком хрустальном блюде плавает белый лотос. А вокруг стола - пять прекрасных женщин. Понимаешь, Мила, прекрасных! Одежды на них строгие, красивые, из тёмно-синего шёлка. Руки, шеи открытые, волосы красиво уложены. Стою я перед ними - а они на меня так ласково глядят! Потом одна подошла ко мне и вот так сделала мне руками - Даша взяла Милины руки и показала, как.- Потом говорит: "Мы служим Красоте. Вот тебе первый. Закон". И сказала мне закон. Потом ко мне подходили другие, делали тот же жест, и каждая говорила свой закон Красоты. Мила! Потом они накинули на меня покрывало из той же ткани, что и у них. А на палец надели нерстень с сапфиром...
- Ну, а дальше!- взволнованно прошептала Мила.
- А дальше я проснулась. И сразу же стала звонить тебе!
- Но ты всё запомнила? Законы запомнила?
- Да. Между прочим, мы с тобой сегодня по ним и живём...
Женщины долго молча сидели под берёзой. Покой. Красота. Сияло высокое солнцн. Ветви берёзы купались в солнечных лучах. Солнечные блики бродили по прекрасным лицам двух женщин... Даша поглядела на Милу и шепнула:
- Какая ты красивая! На тебе просто печать красоты!
- Что ты, Даша - изумилась Мила - с моим-то носом!
- Всё внешнее не имеет значения. Его просто нет. А печать настоящей Красоты можно поставить только изнутри.
Помолчали.
- Почитай-ка мне ещё твоих дзенских монахов - сказала Даша.
- Ну вот, слушай. Это, правда, не Япония, а Китай, но тот же дзен. Там он чань называется:
Над горой Ли дождь и туман.
В реке Че црибывает вода.
Вдали от них сердце моё разрывалось от тоски.
Я побывал там. Ничего особенного.
Над горой Ли дождь и туман.
В реке Че прибывает вода.
- Понимаешь, Даша, в этих стихах столько разных смыслов! Всё зависая от настроения, в котором читаешь. Но мне ближе всего такой смысл: нет ничего особенного,а как прекрасно! И потом ,знаешь, их стихи и наши, европейские - это совершенно разные вещи. У них нет рифмы, но они сложнее. Они пишутся, вернее, рисуются, иероглифами, а кажый иероглиф - это слог или односложное слово. Слогов -определённое количество. Всё строго. Но читать можно по-разному, получается другой смысл. В стихах знаменитых поэтов может быть два или даже три прочтения, и все они углубляют основной смысл. Перевести это на другой язык невозможно…
... Так прошёл день. К шести вечера они вернулись на разъезд и тут узнали, что в связи с ремонтом путей движение закрыто до десяти вечера.
- Это домой опять к двенадцати!- ахнула Даша.
- Знаешь,теперь уже всё равно! Давай считать, что эти часы нам подарены.- сказала Мила.- Пошли на старый кордон.
Они пошли лесом к кордону. И снова то подолгу молчали, чувствуя друг друга, то тихо говорили.
- Даша, а что если бы на самом деле был такой монастырь, где эти твои прекрасные женщины! Я бы ушла туда! А что? Дети выросли...
- Ты бы там долго не прожила - сказала Даша.
- В такой-то красоте!?- изумилась Мила.
- Красоту нужно нести в мир, открывать её людям. Это, между прочим, её первый Закон. Как сказал твой монах про сливу:
Приди же скорей
В мой приют одинокий!
Сливы в полном цвету.
Ради такого случая
И чужой навестил бы…
- Дашенька! Но раз ты знаешь про этот монастырь, где Красота, значит, ты в нём? Тебя же приняли?
- Мила, он же в нас самих, и ты теперь тоже знаешь. Но знать мало, надо решиться. А это трудно! Жить-то надо будет здесь, но по тем строгим законам.
- Даша, а как по-твоему, есть ли ещё люди, которые додумались до этого?
- Думаю, что да. Помнишь, мы все ездили за Волгу, я тебе говорила. Там был один момент. Уже перед самым отъездом. Стою я на узенькой тропке среди трав. А травы самые простые. Вижу каждую травинку. И вот знаешь, ощущение такое - словами это невозможно передать - истины, что ли. Гляжу, а рядом стоит Скворцов, помнишь его? Кивнул он головой на травы и говорит мне:" Ты понимаешь?" А в глазах у него та же истина... Он, наверное, из того же монастыря…
В четверг Людмила позвонила Дарье на работу:
- Ну, как у тебя?
- Зализываю раны.
- В каком смысле?
- В прямом. Замазываю тональным кремом синяк.
- Господи, как же это!?
- Прихожу вечером домой, мой уже на пределе. Спрашивает:"Ты с кем Гуляла? " С Милкой"-говорю -в Шонихе". Я хотела рассказать, но он закричал:"Врёшь! Говори правду!" Тогда я сказала:" В монастыре". Ну, тут всё! "Ты ещё кощунствуешь! Ты же была с Сидоровым, звонила его жена - его тоже нет дома!"
На другом конце провода Людмила зашлась от смеха. А Дарья сказала:
- Вот и я так же стала смеяться, понимаешь, невольно, и от бессилия - и уже не могла остановиться. А он как-то рукой махнул, а я случайно подвернулась, ну и вот...Потом, правда, он и сам испугался! Мила! Ну, а ты-то как?
- А меня и домой-то не пустили, говорят: "У нас все дома". Ночевала у бабы Нюры с первого этажа...Ой, Даша, меня в машинный зал вызывают. Слушай, про монастырь -то. Я решилась!
- Я тоже...
Женщины положили трубки, вошли в монастырь и тихо закрыли за собой двери.
                                  Нижний Новгород ( Горький) 1980 – 1985гг


Corona astralis

(звёздный венец)
                  Когда приходит срок вселенской тишины,
                  Когда суетный мир становится всё тише,
                  Как-будто раздаётся голос свыше,
                  Коснувшись, как смычком, души твоей струны.

                  Но это лишь сигнал, неведомый пока.
                  Тревожащий намёк, шифрованная тайна.
                  Но встреча суждена, как-будто бы случайна
                  На перекрёстке дней, спокойна и легка.

                  Но здесь тебе ещё неясно ничего.
                  Ещё тебя несёт в суетной круговерти.
                  Ещё ты ничего не думаешь о смерти –
                  Глаза погружены в земное волшебство.

                  И вот приходит миг первичного толчка.
                  Ненужным и чужим безумное приснилось.
                  Но срок не наступил, чтобы помыслить, как
                  Разрозненное вдруг в одно соединилось?...

                  ***
                  Разрозненное вдруг в одно соединилось.
                  Когда пришли с высот прекрасные слова.
                  И страшно высоты, и верится едва,
                  И сердце б придержать, чтобы спокойней билось.

                  Божественной рукою дан тревожный дар –
                  Родное узнавать в далёком воплощеньи.
                  Но Боже, Боже мой! Какое же мученье
                  Земному доверять таинственный пожар!

                  ***
                  Так быть или не быть?- томительный момент,
                  Когда со всех сторон нахлынут злые тени
                  Пределов и границ, мучительных сомнений.
                  Hо выход за предел и есть эксперимент.

                  Решиться нелегко войти в чужие двери.
                  Шагнуть и понимать, что всё уже случилось!
                  И думать об одном, безумное доверив:
                  Подписан приговор? Дарована ли малость?

                  ***
                  Подписан приговор? Дарована ли милость?. . .
                  Порывами души судьбы не превозмочь:
                  Чужой погружен ум в логическую ночь,
                  И белое пока - в другое преломилось.

                  Голгофа узнаёт (в который раз!) шаги.
                  Распятие тебе продумано заранье.
                  И вот душа горит в аду непониманья,
                  Сквозь слёзы лишь шепча: О, Боже, помоги,

                  Прости и вразуми -того, в ком веры нет!...
                  Как больно!- но душа терпением живуча.
                  Из боли прорастут прекрасные созвучья,
                  Появится в венке ещё один сонет.

                  Благословенно будь, святое вдохновенье,
                  Вдыхающее свет в трагические сны,
                  Где нехотя глядят, покуда в озареньи
                  Пути людских судеб на миг обнажены...

                  ***
                  Пути людских судеб на миг обнажены.
                  Показана тропа, которая короче.
                  Показана душа, которая не хочет
                  Остаться в темноте и бьётся у стены.

                  Звучит в седых басах торжественная месса.
                  Уходит в бесконечность звёздный маскарад.
                  Бредёт из края в край бессмысленный парад
                  Участников и жертв великого процесса.

                  Несёт свои валы стихия бытия.
                  В ней ужас и восторг, рождение и тленье.
                  И огоньками те, кто ищет просветленье,
                  Призвание и смысл таинственного "Я".

                  Дерзнувший высоты! В деянии любом
                  Высокого в тебе, как счастья, будь достоин.
                  И в каждый день и час ты Жизни дерзкий Воин,
                  И в этот краткий миг в прозренья голубом.

                  ***
                  И в этот краткий миг в прозреньи голубом
                  Тебя в иных мирах, что звёздами мерцают,
                  Тебя, Душа моя, так ясно созерцаю
                  Из тысяч лепестков с короной надо лбом.

                  А рядом в темноте, как ласточка в сетях,
                  Страдает в кабале ещё Душа живая,
                  Боязнью кабалы себя закабаляя.
                  О, как со стороны ничтожен этот страх!

                  Движением руки убрав его шутя,
                  Себя на миг увидишь вечной и нетленной
                  В какой-то странной роли Матери вселенной,
                  Любя весь этот мир, рождённое Дитя.

                  И ты, мой Звёздный Друг, когда-нибудь услышишь
                  В предвечной тишине тот материнский зов.
                  И ниточку судеб своих среди веков
                  Единою Душой увидишь, будто свыше.

                  ***
                  Единою Душой увидишь, будто свыше
                  Значение и смысл в прекрасном без прикрас.
                  Увидишь Красоту, как-будто в первый раз,
                  И внутреннюю связь отдельного услышишь.

                  Вода. Снежинка. Лёд. Застывшая река.
                  Снежинка. Снег идёт. Заснеженное поле!
                  Лежит в земле зерно под снегом, как в неволе
                  Без света и тепла, в глубоком сне пока.

                  Покой. А, может, смерть? Лежит в земле зерно,
                  От света и тепла не явится покуда
                  Беспомощный росток. И вот случится чудо -
                  Проявится всё то, что в нём заключено.

                  От света и тепла здесь всё живое дышит,
                  Рождается, растет и рвётся напролом.
                  Всё, связано вокруг и светом и теплом –
                  И солнце в вышине, и ласточки под крышей.

                  И солнце в вышине, и ласточки под крышей.
                  Но если мы от них всегда отдалены,
                  Запрёмся по углам, алкая тишины,
                  То тишину в себе мы так и не услышим.

                  В страданиях дойдя до истины такой,
                  Высоко воспарит тогда Душа живая,
                  Парит, но от земли корней не отрывая:
                  Растёт из грязи лотос с ясной чистотой.
                  Прими в себя весь мир и с болью, и с грехом.
                  Прости его, любя и радуясь за муки.
                  Ты слышишь?- тишина, лишь сердца перестуки...
                  И колокол гудит магическое "Бо-омм"!

                  ***
                  Когда приходит срок вселенской тишины,
                  Разрозненное вдруг в одно соединилось:
                  Подписан приговор? Дарована ли милость? –
                  Пути людских судеб на миг обнажены.
                  И в этот краткий миг в прозренья голубом
                  Единою Душой увидишь, будто свыше;
                  И солнце в вышине, и ласточки под крышей,
                  И колокол гудит магическое "Бо-омм"!