Ведьма

- Атааааас! ... Разбегайся!... Ведьма, ведьма идет!... -, крича заполошным голосом, мы, друзья - мальчишки разбегаемся в разные стороны. На ходу подхватывая школьные ранцы ныряем в первый попавший переулок, и дрожа от возбуждения и страха, убегаем подальше от этого места. Прибежав поближе к своим домам, все еще никак не отдышавшись, мы возбужденно переспрашиваем друг у друга: - Ну как, как мы ей отомстили? Будет теперь нас знать, ведьма проклятая!, – и от этой горячечной, возбужденной переклички постепенно проходил страх, мы начинали чувствовать себя едва ли не героями, сотворившими великое и нужное дело для спасения людей.
Уже теперь, когда я вспоминаю то время наших встреч с этой странной женщиной, мне становится мучительно больно и стыдно за себя и друзей, за наше жестокое отношение к этой удивительной женщине… Вспоминаю, как она медленно шла по нашему поселку, медленно переступая грузными и тяжелыми шагами, опустив голову, и не глядя ни на кого что-то бормотала себе под нос. Если кто случайно встречал ее взгляд – помнил долго. Она ошпаривала огнем черных, безумных и невидящих глаз. Волна паники и страха окатывала нас с ног до головы, ноги отказывали нам и в голове оставалась только одна мысль: «Бежать!»
Она ошпаривала нас этим совершенно диким взглядом, ее крупная голова постоянно тряслась и седые, с желтоватым оттенком сбившиеся пряди волос наползали на ее широкое, избитое трещинами, морщинами и оспинками лицо и на ее большой мясистый крючковатый нос. Нам было слышно ее невнятное бормотание и сколько встречали ее – всегда она разговаривала сама с собой, тряся седой кудлатой головой. От этой тряски ее платок постоянно сползал на плечи, и даже зимой она шла по улице с непокрытой белоснежной головой с волосами желтоватого отлива. Странное бормотание и трясущаяся голова наводила на нас, мальчишек, такой ужас, что ноги сами каменели и страх овладевал нами мгновенно. Это чувство осталось и по сей день. Как и чувство стыда и огромной вины перед этой женщиной…
Кто дал ей эту кличку, сейчас и не припоминаю, кажется, Ленька, по прозвищу Галифе. Сходство с этим страшным для детей персонажем сказок было у нее полное. Встреча с ней, по нашему поверью приносила сплошные неприятности: двойку в этот день получишь, что-то потеряешь, дома трепка от родителей была, да и мало ли каких детских неприятностей и бед на нас в то время сваливалось… Короче, встреча с ней, по нашему поверью, вела к несчастью и бедам, . И мы, мальчишки, народ жестокий и въедливый, мстили ей по-своему: то камнями крышу обстреляем, то в окно чем-либо запустим, то гусей ее загоним неведомо куда, то забор сломаем… Знали, что живет одна и наказать нас не сможет…. Может, поэтому чувство страха, а затем и стыда за свои поступки еще глубже забирались в наши детские души…
Шли годы, мы взрослели, переходили из класса в класс. Грузнела походка , все согбеннее становилась эта женщина, все немощнее и беспомощнее становилась она. У нас все так же не проходило чувство страха перед ней. А однажды меня поразили слезы на ее лице. Это просто потрясло до самой души!... Слезы на лице у нашей Ведьмы… С тех пор прошло немало лет, но тот образ седой старухи с трясущейся белой головой и крупными слезами стоит до сих пор перед глазами…
Стоял яркий солнечный майский день. Во главе с худющей, тонконогой и вечно крикливой пионервожатой Элеонорой, мы возвращались со встречи с летчиками. То ли круг над аэродромом в самолете, то ли предчувствие конца учебного года, то ли просто безмятежное детство так возбудило, что успокоить нас могла только усталость или чувство голода. Аэродром был маленький, насыпанный когда –то на месте бывшего болота тысячами повозок грабарей и находился недалеко от города. Рядом, на месте бывших кавалерийских казарм лежали развалины бараков, где в годы войны находился лагерь смерти на 110 тысяч наших военнопленных.
Старые жители, которые жили неподалеку от этих мест рассказывали, что когда ветер дул в сторону города, то было слышно, как мучительно и громко стонали военнопленные, слышны были и крики и выстрелы, когда стреляли в провинившихся и уже не способных к передвижению. Много страшных историй нам рассказывали об этих местах. И сейчас, проходя мимо жутких развалин все невольно притихли и с робостью жались друг ко другу. И вдруг неподалеку мы увидели лежащую на груде песка и битого кирпича женщину.
- Может, ей плохо, ребята? Давайте поможем! - сказала пионервожатая. Мы осторожно и с опаской приблизились к лежащей женщине. Несмотря на жаркую погоду она была одета в теплую одежду черного цвета и старомодные стоптанные туфли с оторванной пряжкой. Вожатая тронула ее за плечо и спросила тревожно:
- Женщина, вам плохо? Мы чем – то можем помочь?
Та медленно подняла голову и платок сполз на плечи, обнажив седую трясущуюся голову. Невидящим безумным взглядом обвела нас, столпившихся вокруг, а по ее лицу, изрытому шрамами морщин, катились крупные редкие слезы… Мы с друзьями так и ахнули: «Ведьма!» - и сразу постарались спрятаться за спины девчонок.
Да, это была она, сомнений быть не могла. «Ведьма» сердито забормотала что – то невнятное и с трудом привстав, тяжело поднялась с кучи строительного мусора, и тряся лохматой седой головой ушла вглубь этой жуткой территории. Наша вожатая обиженно передернула плечиками, недовольно хмыкнула и повела нас дальше в школу. Хорошее настроение выдуло как жутким шквальным ветром. Дальше шли притихшие, без возни и шуток, без привычного веселого гомона.
- Чего это она в такую даль зашла? - шепотом спросил у меня Мишка, закадычный друг и сосед по парте. Я только недоуменно пожал плечами. Разговаривать не хотелось, слишком были потрясены этой неожиданной встречей.
За время летних каникул мы так и не встретились больше с «Ведьмой» и как – то подзабыли о ней. Прошло всего несколько дней учебы и мы снова повстречались с этой женщиной в переулке возле ее маленького дома. Она вышла из своей калитки что – то бормоча себе под нос и тряся седой всклокоченной головой, направилась в сторону мостика через ручей, как мы поняли, в сторону аэродрома. И надо же было такому случиться, что в этот день трое из нашей компании получили двойки. Теперь мы понимаем, что получили заслуженно, ведь уроки не учили, к занятиям не готовились, но тогда причиной всему была наша «Ведьма». Мы так решили, и точка! Месть решили провести незамедлительно. По дороге набрали камней и когда подошли к ее дому - тут же обстреляли ее ветхую крышу камнями, пасущихся возле дома гусей и стекла покосившегося сарайчика. Увлекшись местью, мы и не заметили, как сзади подошел к нам дядя Гена, живший по соседству с ней, шофер по фамилии Ткачук. Его сын учился в нашей школе на класс младше.
- Что же вы делаете, мерзавцы! - воскликнул он и успел схватить самого большего из нас, Мишку Оксанченко. Все остальные успели разбежаться, быстро переоделись дома, захватили с собой еды, и на всякий случай, а вдруг Ткачук заявится к нашим родителям- убежали в лес. Там мы и просидели до вечера, пока не стемнело. Жарили на костре прихваченное из дома сало и картошку, грызли орехи, мечтали о том времени, когда станем взрослыми и свободными. Стемнело и нам порядком поднадоело изображать из себя героев. Мы вышли из леса и осторожно подались в сторону Мишкиного дома. Необходимо было выяснить обстановку, можно ли нам возвращаться домой. Страх и любопытство влекли нас к дому Мишки Оксанченко. Возле калитки вызвали его условным сигналом и приготовились в случае опасности убегать. Мишка быстро вышел к нам понурив голову, и сопя объявил, виновато глядя в сторону от нас:
- Ну чего удрали, дураки? Дядя Гена даже пальцем меня не тронул!- Затем помолчал, посопел и жалобно заканючил.- Ну, ребята, пойдемте сходим к Ткачуку, он попросил, чтобы мы к нему зашли, очень хочет с нами поговорить… Ну, ребята, пойдем сходим, я обещал ему. Честное слово, он не тронет нас и даже жаловаться никому не будет. Он говорит, что хочет только с нами поговорить, как с мужчинами, посмотреть нам в глаза только… Ну пойдем, ребята, я же обещал. Он только поговорит с нами….
Мы облегченно вздохнули, угроза миновала, а значит, можно и с Мишкой разобраться, приписать ему мнимое предательство. Едва не отколотили его, забросали упреками и обидными кличками, но вскоре наш пыл угас и мы приступили к долгим дебатам, после которых решили на встречу не идти, чем очень расстроили нашего друга. Обещание – обещанием, а страх все же брал верх. Решили подождать, а там события покажут, как нам поступить. Всю неделю изо дня в день мы ходили в школу окружным путем, делая крюк километра три. В конце - концов, любопытство взяло верх, да и нытье Мишки порядком надоело всем. Посовещавшись, решили сходить к Ткачуку на встречу. Подумали, что раз родителям не сообщили, в школу к директору не вызывали, значит нам ничего плохого не грозит. С опаской подошли к дому, где жил Ткачук и подталкивая друг друга нерешительно зашли в калитку, готовые в любой момент дать стрекача, поэтому и оставили дверь калитки открытой. На наше счастье он оказался дома и что – то строгал возле сарая. Увидев нас, аккуратно положил инструмент на верстак, стряхнул стружку с брюк и сел на широкую скамью, что стояла рядом с сараем .Достал папиросы и махнул нам рукой, приглашая к себе. Мы робко жались друг к другу, поглядывая назад на калитку, и осторожненько подходили к нему, готовые в любой момент сорваться с места.
- Явились, таки, герои! А я уж подумал, что не придете, кишка тонка, мужества не хватит. Ан нет, смотри, зашли! Ну, присаживайтесь, кто где сможет, - рукой показав на маленькие чурбачки, которые заменяли места сидения. Затем неторопливо закурил, пустил дым в сторону и спросил невесело улыбаясь и не глядя на нас.
- Думаете, ругать вас буду? Нет, не буду! Хотя и есть за что, ой, есть!
Он замолчал, сцепив на коленях свои большие натруженные руки со вздутыми венами и загорелыми до черноты то ли от солнца, то ли от масла и мазута, с которыми он постоянно возился на своей шоферской работе. Молчали и мы, настороженно выжидая момент, чтобы мгновенно сорваться с места и убежать в калитку. Первыми в разговоры вступать нам не хотелось. Мало ли что, вдруг не туда разговор зайдет… -Ну вот что, мужики! Хочу с вами напрямую, по-честному, как с мужиками поговорить! Вы ведь мужиками себя считаете?
-Да, конечно… Да мужики мы, вроде!- вразнобой заговорили мы, не зная куда клонит беседу дядя Гена.
- А в мужчине главное что?
Мы недоуменно переглянулись между собой, промолчали, пытаясь сообразить, куда повернет разговор. Лестно было слышать, как нас тринадцатилетних пацанов называют мужчинами, но и не понятно, с чего бы это?
-Главное в мужчине – это умение постоять за справедливость и доброту. Но это так, попутно, я не об этом. – Ткачук сделал над собой усилие и встряхнул головой. - Не скрою, хотел вас найти и наказать примерно, чтобы другим неповадно было такую мерзость творить, но вот решил сначала переговорить. Вы за что так Алексеевну невзлюбили, что она вам такое сделала, откуда такая ненависть?
- Какая Алексеевна? Какая ненависть? Не знаем никакой Алексеевны!- Возмущенно, перебивая друг друга, разом заговорили мы с Ткачуком.
-Как не знаете? Тогда зачем забор женщине ломаете, камнями по стеклу и крыше бросаете, гусей неведомо куда загоняете?...
- А-а-а … так это Вы про ведьму говорите? …
- Это еще про какую такую ведьму?
И мы сбивчиво, наперебой стали рассказывать дяде Гене, почему иногда мы совершаем свои нападения на эту женщину, вернее на ее жилье.
Он молчал, опустив голову, и только рука, что держала папиросу, заметным дрожанием выдавала его волнение.
- Ведьма, говорите?- он покачал головой и вновь сильно затянулся папиросой.-
Да, на первый взгляд- странная женщина. Я тоже так думал вначале. Да и соседи ее недолюбливают: ни к кому в гости не ходит, к себе никого не приглашает, живет одна, отшельницей. В наше время уже это одно – подозрительно. Да что мы знаем о ней, чтобы ее осуждать? Она что, обидела кого, или плохое что сделала? – Он замолчал на некоторое время, бросая сердитые взгляды на нас. Мы сидели потупив головы и молчали.
- Ох, ребятки, сколько еще несправедливости на свете. Вот и Алексеевна, как несправедливо с ней жизнь обошлась, ох, несправедливо! – он опять замолчал надолго, раз за разом нервно затягиваясь папиросой. - Да и вы, тоже хороши! Не зная человека – сразу боль причинять. Знали ведь, что не догонит старуха, так ведь? Да и не такая она, чтобы жаловаться кому. Сколько раз ходил к ней забор починять да стекла вставлять после ваших варварских набегов, а ведь ни разу жалобы не услышал от нее. – Он замолчал, затем потер ладонью лоб, поморщился и продолжал говорить не глядя на нас.
- Да… Так о чем это я хотел с вами поговорить? А-а-а … об Алексеевне! Вы уж, не делайте этого безобразия, что раньше делали. Одна она живет, помочь некому Да и не ведьма она никакая! … От горя все эти странности у нее… Не каждый и выдержит такое, если случиться в жизни у кого!- он опять нервно затянулся дымом папиросы и замолчал, нервно стряхивая пепел на землю.
- А какое у нее горе?- робко спросил я у него, оглядываясь на примолкших своих друзей.
- А?... – он очнулся от своих мыслей.- Горе, спрашиваешь, какое у нее? Большое горе, по всем меркам большое! Не каждому и сердцу под силу. Да я и сам-то толком до конца знаю. Как-то, в одно время привозил ей дрова на протопку дома, а Алексеевны не было, так ее сестра, она тогда еще жива была, рассказывала мне ее историю… , - он замолчал, осмотрел затухший окурок и бросил его на землю. Задумался и вынул новую папиросу, прикурил ее и с наслаждением затянулся.
-Да-а-а! … Невеселую историю она рассказала мне, по-другому стал о ней думать, а там и сам свидетелем был многого… Приехала Алексеевна сюда с Урала, я уж и название города подзабыл, а муж ее летчиком был, да во время войны в сорок третьем его сбили где-то в Белоруссии, а потом немцы его схватили и в лагерь смерти бросили. А летчик он известный был, много орденов имел, многие его знали. Получила Алексеевна похоронку и рухнула без сознания с весточкой на руках, еле откачали, - крепко любила она своего мужа, как рассказывала ее сестра, а сын с того дня все порывался убежать на фронт и стать, как и его отец – летчиком. Два раза с поезда снимали, все на фронт рвался. Вот с тех пор и замолчала Алексеевна, перестала разговаривать со всеми. Вскоре пришла похоронка и сестре на ее мужа, а затем и на брата. Отец, вроде бы, пришел сильно раненым с фронта в конце войны, да тут же и помер зимой. После смерти отца убежал из дому Миша, сын Алексеевны. Остались в доме три женщины. Вскоре пришло письмо от Миши. Писал, что учится в летной школе, хочет за отца отомстить. Не удалось ему на фронт попасть, за отца отомстить, война вскоре закончилась. А потом… Надо же было такому случиться, вскоре после войны вернулся муж сестры, на которого пришла похоронка. В госпитале долго залежался, а написать не получалось, да и контузия сильная была, не до писем… И рассказал он Наде, Алексеевне, значит, что виделся с ее мужем в Белоруссии, да в таком месте, откуда мало кто возвращался – в лагере смерти. Да побыли вместе мало. Убежал он вскоре с группой к партизанам. Командиром был там, такой бравый осетин. Горячий и злой на немцев. Там его и ранило сильно, когда немцы окружили бригаду. Самолетом вывезли за линию фронта, а самолет подбили, когда перелетали линию фронта. Так еле выжили, с трудом летчику удалось перетянуть за линию фронта и сесть в расположении наших. А Николай Кириллович, это муж Алексеевны, значит, убежать с лагеря не смог, ноги ему пулеметной очередью прострелило в воздушном бою. Так он там так и остался в лагере. Встрепенулась вся от этого разговора Алексеевна, стала писать запросы во все места, да все осталось по-прежнему, никаких весточек, кроме стандартных отписок: «Ваш муж погиб выполняя боевое задание»…. Недолго пожил и муж ее сестры, вскоре и он умер от ран, а затем и мать скончалась… Остались две сестры в пустом доме. Вот и решили переехать в наш город, где в лагере смерти, скорее всего и погиб муж Алексеевны… Вот что рассказала мне сестра Алексеевны, когда была еще жива. Ну, а все остальное происходило у меня на глазах. Построили они домик недалеко от меня, я и сам помогал им, чем мог. Он и теперь там стоит, вы знаете. С соседями она не общалась, а все на то место, где был лагерь смерти ходила. А потом … А потом, случилась новая беда… Пришел на вокзал оцинкованный гроб, а Алексеевне извещение его получить … Это погиб ее единственный сын Миша. Я сам привозил этот гроб на машине с вокзала. Сопровождали его двое военных, и открывать этот гроб Алексеевне не разрешили. Говорили, что погиб при испытании новой техники. Это говорили так, а там, кто знает… И здесь Алексеевна, говорят, прямо на глазах седой стала, тронулась умом вроде, и затряслась у нее с тех пор голова. Я сразу даже и не узнал ее тогда, а потом привык, это не мешает мне с ней общаться, когда прихожу к ней чем-нибудь по хозяйству помочь. Так - то она сама не попросит, а я прихожу и сам нахожу что сделать. Ваши дикие набеги не только ей огорченье, но и мне забота немалая. Понятно?- Он строго посмотрел на нас и бросил погасший окурок в сердцах на землю.
- Ишь ты, ведьма говорите! А я как-то даже и не замечал.- Он покрутил головой осуждающе и вновь достал из кармана брюк папиросы, но закуривать не стал.-Раньше –то она больше молчала, а теперь вот разговаривать стала сама с собой, да головой трясет от болезни. Когда сестра ее была жива, так кто-то еще присматривал за ней, а сейчас вот только я да жена по-соседски немного помогаем…, он махнул с сожалением рукой, глубоко вздохнул и задумался.
Молчали подавленно и мы. Было стыдно и неловко смотреть друг другу в глаза. Это же надо, такая героическая женщина, жена летчика-героя живет рядом, а мы… Ткачук все молчал и мы потихонечку поднялись, чтобы незаметно и тихо уйти. Он как бы очнулся и строго, но тихо сказал:
- Да! … Так вы, ребята, того … не обижайте больше Алексеевну! Не заслужила она этого. Будьте мужчинами, помните, что я говорил…
Потрясенные рассказом Ткачука о нашей «ведьме» , мы притихшие и молчаливые возвращались к себе на другой конец поселка и наскоро попрощавшись, разошлись по домам. В школе рассказали пионервожатой о том, какая героическая женщина живет в нашем поселке, что она жена летчика-командира, погибшего в лагере смерти, потому и приходит туда на развалины. Живет одна и нуждается в помощи. Был созван совет дружины, на котором мы рассказали историю, которую услышали от Ткачука. Было принято решение взять над ней шефство. Я пойти с друзьями так и не смог, не смог пересилить свой страх перед ней, да и было стыдно за наши поступки. Впрочем, у других тоже ничего не вышло. Эта гордая женщина не приняла помощи нашей дружины и попросила больше не приходить…
Водоворот все убыстряющейся жизни как-то стушевал в памяти эту женщину, которую мы, мальчишки, прозвали «Ведьма». И только встречи с ней, как укол памяти и укор совести, вызывали различные ассоциации. Неизменными оставались только страх да стыд перед ней. Сколько раз видел ее на тех страшных развалинах плачущей, хотел подойти к ней, попросить прощение, за нас мальчишек, но так и не смог преодолеть свой страх и стыд перед ней. Вскоре на месте развалин бывшего лагеря смерти возник новый микрорайон и целый мемориальный комплекс с бронзовой скорбящей женщиной, словно символ нашей Алексеевны. Уже с трудом, еле ступая, отдыхая через несколько шагов, приходила к мемориалу эта женщина с седой трясущейся головой к этой бронзовой скульптуре и долго сидела на скамейке. Женщины, едва увидев ее, жалостливо кивали головой и приговаривали: - Вот наказал ее Бог за что – то! Не дает смерти, исстрадалась вся….
В праздники в ее руках был неизменный цветок, всегда почему – то один. И молодые мамаши, что катали в колясках своих детей спешили уехать с этого места. И долго – долго, до самого вечера сидела под плакучими ивами эта седая женщина с трясущейся головой и о чем – то разговаривала с собой, словно разговаривала с погибшим мужем о своих прошедших годах без него и о боли, которую давала ей память…
Минск, 1985 г.

----------------------

И туман растворит все следы

Город укутал осенний промозглый туман. Сыростью и влажностью дышало всё: серые мрачные здания, печальные деревья, раздражённые люди, воздух и даже этот старый дребезжащий трамвай, который, словно нехотя, тащился по таким же сырым, слезящимся и усталым рельсам.
Динамик хриплым невнятно – дребезжащим металлическим голосом, совсем лишенным всяческого человеческого оттенка, пролаял мою остановку. Подниматься не хотелось, но и тащиться лишнюю остановку пешком совсем не улыбалось в такой промозглый туман. А к выходу так сразу и не пробиться сквозь плотный заслон женщин с авоськами и сумками и вездесущих старичков пенсионеров. Кому-то улыбнулся, кого-то подтолкнул, перед кем-то извинился, и я уже проскальзываю в дверь перед самым отходом трамвая.
Мокрые жёлто-багряные кленовые листья, набухшие от влаги, шуршали под ногами, цеплялись за туфли, словно просили: возьми с собой в квартиру, нам холодно здесь и зябко. Несколько десятков шагов по мокрому асфальту мостовой, заваленному влажными листьями, постепенно прогнали моё мрачное настроение. А ещё через какое – то время моё мрачное настроение и вовсе сменилось на благодушное, а серый густой туман казался уже не таким мрачным и безысходным.
- Привет, Серёжка! - раздалось приветствие сбоку знакомым голоском моей соседки Вари. - Что, стихи на ходу сочиняешь?
- Не-е-е … листьями шуршу, - уныло протянул в ответ.
- А-а-а … философом решил стать, - понятливо закивала головой соседка, чуть старше меня и поэтому считавшая своим долгом брать меня под свою опеку. - Неужто влюбился, Серёжка? В кого?
- Тебе бы только про любовь! - недовольно скривился я и сплюнул в сторону. - У вас, девчат, есть другие разговоры, кроме, как про любовь?
- Конечно, есть, Серёженька! Про любовь! – и засмеялась довольно.
- Слушай, Варвара-краса, длинная коса, не пора ли тебе замуж? - насмешливо глядя на соседку с ехидцей спросил я.
- Вот ещё чего! – сразу потускнела та. - Попадётся такой – совсем закиснешь… Лучше уж одной …
- Вот теперь понятно! Ты влюбилась! - я радостно потёр руки и даже показал ей язык. – Ку – ку! …
- Дурак! – покраснела соседка, и отвернувшись, независимо зашагала вперёд. Я догнал её и молча пошёл рядом. Варвара шла надув губки и совсем не обращала на меня никакого внимания.
- Да не дуйся ты, Варвара! – я примирительно похлопал её по плечу. - Это вскоре пройдёт! Это же, как болезнь! Ну, с кем не бывает?
Она резко оттолкнула мою руку и сердито сверкнула глазами. Что – то хотела сказать, но передумала, и резко развернувшись, быстро пошла по улице, которая убегала на пригорок мокрой извивающейся лентой куда- то к широкому проспекту. Уязвлённый её действиями я быстро догнал Варвару и пошёл рядом. Захотелось тоже чем – то ей досадить, но так, в рамках приличия. Ничего лучшего не придумал и просто дёрнул её за косу. Варвара, не останавливаясь, на ходу влепила мне по голове своей увесистой сумочкой с тетрадями и учебниками. От неожиданности я опешил. Было ощутимо больно и обидно. Со злости шлёпнул её ладонью пониже поясницы. Разъярённая, та повернулась и бросилась на меня. Увернувшись, я бросился наутёк. Пробежал несколько шагов и посчитал, что ситуация себя исчерпала. Да не тут-то было. Моя соседка явно так не считала. Обиду она прощать и не думала. Налетела на меня очень разъярённая, быстро натянула вязаную шапочку мне на лицо и с силой толкнула от себя. И надо же, как назло, под ноги попался камешек. Я споткнулся на нём и через мгновение оказался лежащим на тротуаре с натянутой на лицо шапочкой. Ситуация нелепейшая и очень обидная для парня.
- Ничего себе, шуточки! – промелькнуло в голове, и я сорвав с головы шапочку вскочил на ноги вне себя от ярости.
Совсем рядом раздался смех. Смех был явно не Варвары. Я сердито посмотрел в ту сторону и в окне на первом этаже увидел хохочущую девушку с длинными чёрными волосами. Она смеялась заливисто и от души, её смех звучал как серебряный колокольчик. А красота лица притягивала словно магнит. Я повернулся посмотреть, а где же соседка. Та невозмутимо удалялась по улице и только жёлтые листья отлетали от её сапожек, да сумка воинственно моталась у неё в руках.
Я перевёл взгляд на смеющуюся девушку и тоже смущённо улыбнулся ей. Догонять соседку расхотелось. Я смущенно топтался на месте, мял шапочку в руках и не отрываясь смотрел на посерьёзневшую девушку. Во мне боролись разные чувства, но одно было явно сильнее: хотелось смотреть и смотреть на неё, как на некое сказочное волшебное видение, которое вот – вот исчезнет. Растает словно мираж или видение. Хотелось оставить в памяти ее образ навсегда, вот с такой чудесной улыбкой. Наверное, было странно смотреть на меня в те минуты. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и до неприличия упорно уставившись на девушку, смотрел на неё. Это было как колдовство, словно столбняк напал на меня. Она перестала смеяться, ещё раз печально улыбнулась, и отбросив волосы с лица, прикрыла шторой окно. Колдовство её улыбки настолько заворожило, что уходить просто не хотелось. Мне просто хотелось не отрываясь всё смотреть и смотреть на неё. Это был, как оглушающий удар. Натянув, наконец, свою шапочку на голову, я всё кружил и кружил перед окнами этого домика. И мне показалось, что из–за штор она тоже смотрела на меня. Уже стемнело, а я всё не уходил домой. И только когда зажглись фонари на улице и в окнах домов появился свет, я сделал ещё раз круг перед её окнами и ушёл домой.
Вполне понятно, что всю ночь я не сомкнул глаза. Передо мной, словно как наяву, как призрак стояла та девушка. А утром, на лекциях, я бессовестно проспал на «камчатке». Едва дождавшись конца лекций, стремглав бросился к трамваю и поспешил к заветному дому. И сразу увидел её. Она сидела там же, возле окна, словно вовсе и не уходила никуда. Сердце подпрыгнуло вверх и заныло сладко–сладко. Подойти сразу не решился, хотя и прохожих было мало. Лицо девушки было грустным, она думала о чём–то своём и смотрела куда–то вдаль, поверх меня. Я сначала прятался за стволами больших старых деревьев, с усыпанными внизу листьями, и увидеть меня было сложно. Через некоторое время осмелел, подошёл к дому и стал напротив её окна. Девушка словно нехотя оторвалась от своих мыслей и удивлённо посмотрела на меня. Когда узнала, её лицо озарилось слабой улыбкой. Она отбросила волосы назад, положила голову на руки и с улыбкой смотрела на меня. Я подошёл поближе к окну.
- Как тебя зовут? – прокричал ей через окно.
Улыбаясь, она покачала головой и ничего не ответила.
- Напиши на стекле! – Я не отставал от нее, но реакция была всё та же.
- Ты можешь выйти? Или давай я зайду к тебе. Какая квартира? – настойчиво продолжал искать пути к знакомству с поразившей меня девушкой. Она всё так же печально отрицательно покачала головой. - Ну, почему же? – обиженно переспросил её.
Девушка неопределённо пожала плечиками и тихонько прошептала губами: «Зачем»?
Я тоже пожал плечами, но быстро нашёлся с ответом:
- Я хочу познакомиться с тобой! Я этого очень хочу, и ещё я хочу много чего тебе рассказать! – безуспешно пытался до неё достучаться.
Она в ответ только грустно улыбалась и отрицательно покачивала головой.
Её непонятное упорство уже начинало меня злить. Что за странности? На мои дальнейшие упорные домогательства она прикрыла штору и исчезла на некоторое время. За плотной тканью ничего не было видно, что там делается в квартире и где девушка. Так я простоял час, другой. Иногда девушка приоткрывала штору, но увидев меня – тут же закрывала и долго не показывалась. Глупо было стоять и чего–то ждать. Надо было уходить, но ноги словно приросли к этому месту. Большие и печальные тёмные глаза девушки, её чарующая притягательная улыбка, казалось, насквозь пронзили моё сердце и словно толстыми корабельными канатами привязали меня к её окну.
Приходить к её дому для меня уже стало потребностью. И утром и вечером, я словно на посту стоял возле её окна. Кто она, чем она занимается, кто её родители, что за семья, меня тогда просто не волновало, и даже самой короткой мысли в том направлении не возникало. Это была простая естественная потребность приходить к ее окну и ждать. Ждать пока она откроет штору и улыбнётся, как старому доброму знакомому. Для меня тогда это было просто огромное счастье, и солнце взрывалось мириадами вспышек, а рядом звучали колокола близлежащего храма. Через месяц девушка, наконец, назвала своё имя - Наташа. Но все остальные мои попытки и ухищрения проникнуть для знакомства в комнату – успехом не увенчались. Она сразу же пряталась за шторой и подолгу не появлялась. Спросить у соседей о ней - я просто не решался. Было стыдно и неловко. Я просто стоял и ждал, когда же она появится и улыбнётся мне своей чарующей улыбкой. Тогда мне почему–то казалось, что и Наташа привыкла ко мне. И тоже ожидает моих появлений перед её окном, что ей тоже приятно со мной общаться и видеть меня перед ней. Удивляло её упорство, с каким она отвергала все мои попытки познакомиться с ней поближе, и ни под каким предлогом не впускала меня в свою квартиру.
Как–то очень быстро прошла осень. Наступила какая–то непонятная зима. То сильные морозы, то непривычная тёплая погода на несколько дней с сильной оттепелью. Выстаивать долгие перед её окном часы стало трудно, но я всё время приходил, хоть на короткое время под окно к Наташе. Она всегда была на месте, что меня особенно удивляло. Училась ли она, работала ли – этого я не знал, и на все мои вопросы или попытку наладить беседу отвечала неизменным вопросом: «Зачем?»
Однажды в феврале ударили очередные неожиданные оттепели. На улице стояла сплошная каша из снега и воды. Сессия только началась, на очередных практических занятиях что–то незаладилось и я решил уйти с последней пары. Как всегда выскочил из трамвая и заторопился к дому, где жила Наташа. Мчался к ней, заранее предвкушая возможность смотреть на неё, ловить её улыбку на красивом лице, и если повезет, то и поговорить жестами с ней. Ноги полностью промокли в туфлях, но я на это совсем не обращал внимания, спешил к Наташе, не обращая внимания на такие мелочи. До её дома оставалось совсем немного, всего с полсотни шагов, и что–то заставило меня поднять глаза от тротуара и посмотреть вперёд, где немолодая женщина катила мне на встречу инвалидную коляску и о чём–то тихо переговаривалась с сидящей там девушкой. Сразу бросилась в глаза сильная усталость на лице этой женщины, её тяжёлая походка. Захотелось даже предложить свою помощь. Она нагнулась и поправила плед, лежащий на коленях у девушки. И только теперь я заметил, что в коляске сидела Наташа. Наши глаза встретились. Её оживлённое лицо странно передёрнулось и какая–то бледность стала разливаться по её вдруг окаменевшему лицу. Она испуганно смотрела на меня, прижав плед руками к груди.
Я ошеломлённо остановился и не мог сообразить, что же произошло. Вот так сразу и вдруг всё изменилось. Причем здесь инвалидная коляска и Наташа. Это какая–то нелепость, этого просто не может быть. Это что–то не так, это что–то не то… Женщина стояла рядом с коляской и смотрела на меня большими усталыми глазами, видимо, прекрасно понимая, что творилась сейчас в душе у Наташи и у меня. Мне казалось, что весь мир в эти минуты рухнул и обрушился на меня и раздавил меня этой ужасной и нелепой правдой.
Наташа опустила голову и прикрыла пледом лицо. Я сначала бросился к ней, а затем, словно испугавшись чего–то, остановился и побежал прочь от этого места, понимая нелепость своего положения. И сразу же устыдился своего поступка. Остановился и повернулся к коляске. Наташа смотрела на меня широко открытыми глазами и по её лицу текли слёзы. Женщина, опустив голову, стояла рядом с коляской, и её рука лежала на плече у Наташи. Я был ошеломлён. Буря чувств бушевала у меня в груди. Я не знал, что делать, как поступить, и от этого приходил в ещё большую растерянность. Меня душил стыд и растерянность от происходящего со мной, и, повернувшись, я зашагал прочь от этого места. Стыд, растерянность и притяжение к Наташе во мне боролись с одинаковой силой. В тот день я ещё долго бродил по улицам города, но ноги опять упорно меня приводили к Наташиному дому. Подойти к её окну было стыдно, и я наблюдал за ним из укрытия за большим старым деревом, которое росло чуть сбоку от её окна. За окном Наташи не было, свет не горел, и шторы были закрыты плотно. Ждать было тяжело и невыносимо больно. Мокрые ноги совсем потеряли чувствительность. Большие крупные хлопья снега вдруг неожиданно завихрились в воздухе. Вокруг стала быстро сгущаться темнота, охватывая невидимым покровом улицу. Снег падал в вечерней сумеречной тиши густой пеленой, покрывал вязкой мокрой массой асфальт и землю и таял, едва их коснувшись. Из чьей–то квартиры напротив, доносилась песня, входившая тогда в моду:
… А снег кружится, летает и тает.
И позёмкою кружа,
Заметает зима, заметает
Всё, что было у меня…
Вдруг я заметил, как в окне появилась Наташа. Она раздвинула шторы, затем медленно положила голову на руки и смотрела своими печальными глазами на падающие крупные снежинки, неподвижно застывшей статуей. Мне показалось, что по её лицу плыли слезы. А может, мне это только показалось. Не в силах подойти к окну, я осторожно выбрался из укрытия и бросился бежать прочь от этого места, ставшего для меня символом моего предательства и моей слабости и безволия. А вслед мне летела навязчивая песня:
… А снег кружится, летает и тает …
Вечерние сумерки и окутавший город туман постепенно превращал город в зыбкий фантастический пейзаж. Фонари едва отражались в сырых набрякших лужах, насмешливо покачивались и подмигивали мне своими бездушными белёсыми глазами, нагоняли и без того невыносимую тоску. Сердце разрывалось от боли и просилось под Наташино окно, но разум понимал, что всё кончено и всё прошло. Мои большие растаявшие следы всё больнее расплывались, превращаясь в такое же сплошное бесформенное месиво. И мне показалось, что это мокрое и неприятное месиво покрывает и весь этот озябший, промозглый и сырой город.
Минск, 1985 г.

----------------------